-- Понимаю. Строгая добродѣтель, умѣряемая русскими княгинями и ихъ cavalieri serventi.
Они позавтракали en tête-à-tête, подъ охранительными взглядами мажоръ-дома и двухъ британскихъ лакеевъ въ траурныхъ ливреяхъ и съ напудренными волосами. Тутъ интимная бесѣда била невозможна, да Джерардъ ничего иного и не желалъ, какъ легкой, поверхностной болтовни и сплетенъ о знакомыхъ ему людяхъ и о томъ, что дѣлалось въ ихъ спеціальномъ кружкѣ, дома и на континентѣ. Ему пріятно было болтать, и казалось, что страсть съ ея неизбѣжными горестями и треволненіями осталась позади его на берегахъ Темзы. Онъ чувствовалъ себя покойнымъ и почти счастливымъ. Ему было такъ же легко съ своей fiancée, какъ еслибы они были уже давнымъ-давно женаты. Онъ разсказывалъ ей про свою яхту, ея роскошную отдѣлку и новѣйшія усовершенствованія. Онъ говорилъ про залитые солнцемъ греческіе острова, которые они вмѣстѣ посѣтятъ.
-- Я надѣюсь, что вы закажете нѣсколько греческихъ костюмовъ для своего приданаго,-- замѣтилъ онъ: -- я хочу, чтобы вы одѣвались какъ Сафо или Лезбія, когда мы будемъ находиться на Кипрѣ или на Корфу.
-- Я одѣнусь какъ вамъ угодно, хотя думаю, что хорошенькое tailor gown изъ бѣлой саржи гораздо удобнѣе и изящнѣе, чѣмъ хитонъ или пеплумъ.
М-съ Грешамъ вернулась въ чаю, и, прослушавъ около часа ея болтовню о соборѣ, мозаикахъ, картинахъ и табль-д'отъ въ Сіеннѣ, включая диво-дивное -- встрѣчу съ м-съ Роудонъ Смитъ изъ Чемсфорда и ея дочерью, Джерардъ простился, обѣщая придти опять въ завтраку и отправиться въ Фіеволе вмѣстѣ съ м-съ Чампіонъ и ея кузиной,-- конечно, если будетъ свѣтить солнце, чего еще не было со времени его пріѣзда во Флоренцію.
Онъ вернулся къ себѣ въ гостинницу и пообѣдалъ въ уединенномъ обширномъ салонѣ, выходившемъ окнами на рѣку и на Piazza. Свѣчи горѣли въ высокихъ канделябрахъ, освѣщая столъ, но оставляя углы комнаты въ тѣни. Въ окна виднѣлось блѣдное и сѣрое небо, и на этомъ сѣромъ фонѣ горѣли огни на старомъ мосту и вдоль набережной.
Джерардъ почти никогда не могъ ѣсть въ одиночествѣ, а потому всталъ изъ-за стола и подошелъ къ одному изъ оконъ. Онъ растворилъ его и глядѣлъ на мраморный мостъ, прислушиваясь къ вечернимъ городскимъ звукамъ и опершись локтями на красную бархатную подушку, лежавшую на подоконникѣ.
Сначала послышался равномѣрный стукъ солдатскихъ шаговъ, затѣмъ прозвучалъ рожокъ и замеръ вдали; послѣ того звучный колоколъ на колокольнѣ церкви Всѣхъ Святыхъ потрясъ воздухъ, призывая вѣрующихъ въ вечернѣ. Дѣло было на Страстной, и богослуженіе день и ночь совершалось въ этой церкви; алтари горѣли огнями и молящіеся стекались толпами.
Колоколъ замолкъ и нѣкоторое время ничего не было слышно, кромѣ шума воды и шаговъ случайныхъ прохожихъ по пустынному сквэру. Послѣ того колоколъ снова загудѣлъ медленно, торжественно, похоронно, и изъ монастыря позади церкви выступила погребальная процессія во всей ея флорентинской мрачности, съ монахами въ капюшонахъ, закрывающихъ голову и лицо, съ зажженными факелами; впереди -- окутанный чернымъ покровомъ гробъ.
Джерардъ съ сердитой поспѣшностью закрылъ окно и вернулся къ обѣденному столу. Онъ отослалъ всѣ кушанья, не притронувшись къ нимъ. Только бутылки съ виномъ и дессертъ красовались при свѣтѣ свѣчей въ канделябрѣ.