-- Какъ, уже стемнѣло? Почему не зажигаютъ лампы?
-- Мы думали, что сумерки пріятнѣе для васъ, сэръ Обри.
-- Пріятнѣе для меня! Я не больной.... не хочу быть больше больнымъ, бормоталъ баронетъ съ тѣми же усиліями и тою же невнятностью.
Они употребили всѣ средства, чтобы помѣшать ему много говорить и волноваться; но, стараясь приподняться, онъ открылъ, что одна сторона его тѣла отнялась.
-- Что это такое? спросилъ онъ, явственнѣе, чѣмъ говорилъ до сихъ поръ, точно страхъ придалъ силы его голосу.
-- Я не могу двигаться; у меня отнялась половина тѣла. Что это значитъ?
Ни агентъ, ни камердинеръ не отвѣчали на этотъ тревожный вопросъ. Они глядѣли другъ на друга съ смущеніемъ. Камердиверъ пробормоталъ какія-то успокоительныя слова на своемъ обычномъ языкѣ.
-- Я знаю, что это значитъ, проговорилъ сэръ Обри: это параличъ, единственная болѣзнь, которой я опасался съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ видѣлъ, какъ возили моего дѣдушку вокругъ Перріама въ креслѣ на колесахъ, и какъ голова свѣшивалась у него на бокъ; я былъ тогда еще маленькимъ мальчикомъ. И все-таки я не вѣрилъ, чтобы параличъ разбилъ меня. Я думахъ, что Мордредъ можетъ его опасаться; онъ всегда былъ слабымъ, болѣзненнымъ созданіемъ. Я никогда не думалъ, что параличъ грозитъ мнѣ самому.