Вашъ на всю жизнь,
Эдмондъ Стенденъ".
Сильвія покрыла это письмо страстными поцѣлуями, поцѣлуями, смѣшанными со слезами.
"Если я люблю его!" повторяла она: "если я люблю его! Боже мой! еслибы онъ зналъ, на что я рѣшилась, чтобы назвать его снова моимъ, то не говорилъ бы никакихъ если! Мой Эдмондъ, мой милый, мой, мой, наконецъ! Что значить все, что я выстрадала, сравнительно съ тѣмъ счастіемъ, какое я испытываю въ настоящую минуту! Мой Эдмондъ! Онъ бѣденъ, но я богата. Я могу дать ему счастіе, богатство, величіе. Кто осмѣлится презирать его или меня? Теперь-то, теперь, наконецъ, узнаю я, что значитъ счастіе. Теперь-то узнаю я цѣну богатству".
Она читала и перечитывала письмо. Въ настоящую минуту письмо олицетворяло собой Эдмонда. Она цѣловала безжизненную бумагу... она насквозь омочила ее слезами.
Письмо не совсѣмъ погладило ее по головкѣ. Одно мѣсто крѣпко задѣвало ее... то мѣсто, гдѣ Эдмондъ превозносилъ благородную натуру Эсѳири Рочдель... читать это было горько.
"Онъ считаетъ ее гораздо выше меня... во всемъ письмѣ нѣтъ ни одного слова, которое бы говорило объ уваженіи... о довѣріи ко мнѣ...", разсуждала она, размышляя о похвалахъ Эсѳири.
"Но онъ больше меня любить; онъ пытался полюбить ее, но напрасно. Онъ любитъ меня, помимо собственной воли. Это самая цѣнная любовь въ мірѣ... настоящая властительная страсть".
Лэди Перріамъ позвонила.
-- Уложите пару чемодановъ со всѣмъ необходимымъ для четырехнедѣльваго отсутствія,-- сказала она явившейся на звонъ горничной, и приготовьтесь ѣхать со мной съ девятичасовымъ поѣздомъ.-- Я ѣду разсѣяться.