Онъ вмѣстѣ съ сестрой милосердія ухаживалъ за больной, его рука подносила прохладительное питье къ запекшимся губамъ.
Какъ она измѣнилась... эта прелестная Сильвія, красота которой оказалась такимъ роковымъ даромъ. Изкрасна рыжіе волосы были обрѣзаны съ маленькой головки ножницами сидѣлки... нѣкогда овальное лицо осунулось, а глаза... эти дивные глаза стали мутны и безжизненны. Что могло быть тяжеле, какъ слѣдить за этимъ разрушеніемъ и думать, какъ она была хороша, какъ онъ любилъ ее и какъ любитъ до сихъ поръ, несмотря на ея бѣдственное положеніе, несмотря на ея преступленіе?
Однажды въ тѣ долгіе часы, какіе онъ проводилъ у постели больной, эта послѣдняя внезапно пробудилась отъ сна, казавшагося болѣе спокойнымъ, чѣмъ обыкновенно. Темные глаза медленно устремились на него и поглядѣли на него съ постепенно пробуждавшимся сознаніемъ. Слова, послѣдовавшія затѣмъ, доказывали, что Сильвія узнала своего милаго, но не помнила о послѣднихъ событіяхъ.
-- Я думала, что ты не оставишь меня, Эдмондъ, какъ разъ передъ нашей свадьбой,-- произнесла она слабымъ, дрожащимъ голосомъ.-- Но ты былъ такъ долго въ отсутствіи и я лежала здѣсь съ этой темной женщиной, которая ухаживала за мной,-- вотъ этой женщиной въ черномъ платьѣ. Зачѣмъ ты не отошлешь ее прочь? Ты знаешь, что я ненавижу черное. Я такъ долго носила трауръ по сэру Обри; но теперь все это прошло и мое подвѣнечное платье готово. Я вѣдь показывала тебѣ его, не такъ ли, Эдмондъ? Кружева такъ хороши на немъ, что хоть бы герцогинѣ ихъ носить. Но для твоей жены не можетъ быть ничто слишкомъ хорошо. Я хочу быть красавицей сегодня. Что сдѣлали они съ моими волосами?-- закричала она, проведя исхудалыми пальцами по головѣ слабымъ, нерѣшительнымъ движеніемъ. Они отрѣзали ихъ? Неужели они были такъ жестоки. Мои волосы всегда хвалили, хотя дѣвушки въ Гедингемѣ называли ихъ рыжими. Ихъ отрѣзали. Развѣ меня посадили въ тюрьму, Эдмондъ, за какое-нибудь ужасное преступленіе? Неужели они посадили меня въ тюрьму за это!
Эдмондъ успокоивалъ и утѣшалъ больную, говорилъ ей о будущей жизни. Тщетное стараніе. Умъ ея и теперь былъ занять земными вещами и не думалъ о загробной жизни.
-- Сегодня день нашей свадьбы, Эдмондъ, неправда ли?-- спрашивала она: -- не обманывай меня. Я не настолько больна, чтобы не дойти до церкви. Пусти меня встать и одѣться. Гдѣ Селина? Отошли эту черную женщину и призови ко мнѣ Селину Я знаю, что мое подвѣнечное платье принесено. Зачѣмъ ты отворачиваешься отъ меня, Эдмондъ, и закрываешь лицо руками? Никто не можетъ помѣшать нашей свадьбѣ. Сэръ Обри въ безопасномъ мѣстѣ.
Затѣмъ слѣдовали долгіе промежутки молчанія и такія слова, которыя лишены были смысла даже для внимательнаго уха Эдмонда. Онъ ухаживалъ за ней день и ночь, а сестра милосердія сидѣла въ уголку за занавѣсомъ кровати, гдѣ Сильвія не могла ее видѣть, и приготовляла лекарства, исполняла всѣ порученія м-ра Стендена и молилась со всѣмъ усердіемъ простой души за отходившую грѣшницу.
Пріѣхалъ докторъ Доу, но могъ сказать только одно: что леченіе діеппскаго доктора было ошибочно и слѣдуетъ прибѣгнуть къ другой системѣ леченія, которая, по его словамъ, могла бы спасти жизнь больной, еслибы была принята раньше, а теперь могла только продолжить борьбу съ смертью.
Жизнь, которую неусыпно стерегли такимъ образомъ, протянулась еще два-три дня послѣ отъѣзда м-ра Доу, и затѣмъ въ тихую полночь усталая страдалица почти незамѣтно переселилась въ иной, невѣдомый міръ. Любовь сторожила ея послѣднее дыханіе, религія стояла на колѣняхъ у ея постели, и при такой обстановкѣ человѣческая душа отлетѣла въ иную область, недоступную для человѣческой любви и состраданія, въ область, куда не отваживается слѣдовать человѣческое воображеніе.
Разъ только, передъ самымъ концомъ, лучъ сознанія озарилъ душу Сильвіи. Губы, остававшіяся нѣмыми въ теченіи многихъ часовъ, слабо пошевелились и Эдмондъ, наклонившійся, чтобы уловить слабый шопотъ, услышалъ послѣднія слова Сильвіи: -- Поцѣлуй меня въ послѣдній разъ, прежде чѣмъ я умру... какъ ты цѣловалъ меня на кладбищѣ... прежде чѣмъ я обманула тебя.