Когда Сильвія сошла внизъ, бѣдная скиталица упала на колѣни около ея кровати, схоронивъ свое изнуренное лицо въ ея бѣломъ одѣялѣ, плача и рыдая отъ наплыва мучительныхъ впечатлѣній. -- О дочь моя, дочь моя, шептала она: пусть красота твоя дастъ тебѣ больше счастія, чѣмъ дала его мнѣ моя красота. Да сохранитъ и помилуетъ тебя Господь отъ печалей житейскихъ. Пусть пошлетъ онъ тебѣ самую скромную долю, лишь бы она оградила тебя отъ соблазновъ.
М-съ Карфордъ не обладала тонкимъ пониманіемъ человѣческаго характера, и не соображала, что есть такіе безпокойные темпераменты, которые носятъ въ себѣ врожденную склонность къ соблазну. Соблазнъ, который ожидалъ Сильвію Керью, былъ недюжиннаго свойства, и обусловливался ея собственнымъ изворотливымъ умомъ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Наступило свѣжее ясное утро. Дрозды весело трещали свои привѣтствія восходящему солнцу; звонкій голосъ пѣтуха ясно раздавался со двора фермы; пѣснь жаворонка неслась изъ-поднебесья, куда онъ высоко поднялся надъ обширными нивами зрѣющихъ хлѣбовъ. Сильвія тоже обрадовалась утру, потому что ночь не принесла ей желаемаго покоя.
Она проворочалась безъ сна на диванѣ, который могъ вполнѣ замѣнить удобную постель, раздумывая о женщинѣ, отдыхавшей наверху; при мысли о ней, тоска такъ сильно грызла ея сердце, что ей показалось; никакія радости въ будущемъ не могутъ изгладить эту накипѣвшую горечь. И это ея мать! Она вздрагивала, произнося эти слова даже про себя.
И это ея мать, такъ глубоко павшая, преступная и въ такой нищетѣ! Нравственный кругозоръ Сильвіи былъ не настолько широкъ, чтобы она могла въ этой самой нищетѣ, результатѣ долголѣтнихъ лишеній, усмотрѣть всю искренность ея раскаянія; что эта мать, въ лохмотьяхъ и безпомощная, была истиннымъ типомъ современной Магдалины,-- женщины, искупившей грѣхи свои горькимъ страданіемъ и получившей право прямо глядѣть на свѣтъ Божій, со смиреніемъ, но не въ безнадежномъ отчаяніи. Сильвія только и понимала, что мать ея пала. По ея понятіямъ, бѣдность была внѣшнимъ символомъ паденія.
Ну, могла ли она признать матерью эту опозоренную личность передъ своими знакомыми, а тѣмъ болѣе передъ Эдмондомъ Стенденомъ? Она закрыла руками лицо свое, содрогаясь отъ одной этой мысли. Необходимо, во что бы то ни стало, избѣгнуть этого ужаснаго, глубокаго униженія! Она и не останавливалась на соображеніи, какъ жестоко, со стороны дочери, отвергать мать свою -- что это грѣхъ, равный отверженію самого Бога. Она только размышляла о томъ, какъ бы предотвратить разглашеніе о существованіи этой женщины; и тутъ она почувствовала все свое безсиліе. Если м-съ Карфордъ пойдетъ по Гедингему разсказывать свою несчастную исторію, кто опровергнетъ ее, кто усомнится въ ея правахъ?
-- Еслибы я была богата, думала Сильвія, горько вздыхая, я дала бы ей денегъ, и она могла бы удалиться и спокойно жить гдѣ-нибудь, никогда болѣе насъ не тревожа. Но я безпомощна, потому что у меня нѣтъ ни гроша, и видно такою останусь весь свой вѣкъ.
Она вспомнила разговоръ Эдмонда Стендена объ ихъ будущности, его мечты, полныя надеждъ; и съ проницательностью, выработанной въ школѣ нужды и лишеній, сознала всю призрачность основаній, на которыхъ онъ строилъ свой замокъ. Клодъ Мелѣнотъ, рисовавшій фантастическіе замки на берегу итальянскихъ озеръ, былъ сознательнымъ обманщикомъ, между тѣмъ какъ бѣдный Эдмондъ, который такъ довѣрчиво основывалъ свою будущую семейную жизнь на неизвѣстномъ доходѣ, обманывалъ самого себя, и описываемая имъ загородная вилла едвали имѣла болѣе прочное основаніе, чѣмъ мраморныя кровли Клода Мелѣнота.
-- Неужели я когда-нибудь паду такъ же низко, какъ она, ужасалась про себя Сильвія, вспоминая печальную личность, которую она видѣла наканунѣ. Мысль, что подобное разрушеніе возможно даже для нея, наполняло грустью ея молодую душу. Она стала разбирать мечты своего жениха съ точки зрѣнія холоднаго здраваго разсудка.