-- Я знаю, что мы никогда не поймем друг друга, Лора, -- сказала она, -- но мне кажется, что я готова бы отдать жизнь за вас, моя душечка.
-- И я за вас, Нелли.
-- Нет, нет, Лора! Я знаю, что в вас нет эгоизма и вы желали бы это сделать, но ваша натура неспособна на пожертвования, милая моя. От великого горя вы умрете.
-- Я сама так думаю, Нелли, -- отвечала девушка, приближаясь к своей приятельнице и дрожа при одной мысли о несчастьи, -- но как вы говорите, душечка, у вас когда-нибудь было большое горе?
-- Да, очень большое.
-- Однако вы счастливы с нами: можете играть и петь, бродить по лесу со мною, Нелль, как будто у вас ничего нет на душе.
-- Да, Лора, но я помню все время мое горе. Оно так глубоко скрыто в моем сердце, что солнце никогда не достигает до него, как бы счастлива ни казалась я.
Лора Мэсон вздохнула. Дитя, избалованное судьбою, не могло не спрашивать себя: как поступило бы оно под влиянием великого несчастья? Лора думала, что она сядет на пол в какой-нибудь темной комнате и будет плакать, пока не умрет.
Лето сменилось осенью, осень зимой, и ранняя весна уже распустила зелень на кустарниках и лугах Гэзльуда, а все еще никакое происшествие не нарушило спокойного однообразия этого уединенного дома. Элинор ознакомилась с каждым уголком в старом коттедже, даже с комнатами Ланцелота Дэррелля, выходившими в рощу позади дома. Эти комнаты были заперты несколько лет, с тех самых пор, как Ланцелот уехал в Индию, и имели мрачный, печальный вид, хотя в них периодически топили камины и с мебели старательно сметали пыль.
-- Эти комнаты должны быть всегда готовы, -- говорила мистрис Дэррелль, -- де-Креспиньи может умереть, не сделав завещания, и мой сын может быть вдруг вызван домой.