Смертельная бледность покрыла лицо Элинор, когда муж сообщил ей о дне свадьбы.
-- Так скоро! -- воскликнула она тихим голосом, почти задыхаясь от волнения, -- Так скоро! Мы теперь в начале декабря... далеко ли до весны?
Монктон следил за выражением ее лица в мрачной задумчивости.
-- Чего же ждать? -- спросил он.
Элинор молчала несколько минут. Что ей было говорить? Должно ли ей допустить свадьбу? Должна ли она позволить Ланцелоту находиться среди этих людей, которые доверялись ему, не зная его. Может быть, она высказалась бы и открыла мужу, по крайней мере, часть своей тайны, но удержалась из опасения, чтоб и он также не стал смеяться над нею, как делал это Ричард Торнтон? Не мог ли он -- который в последне время стал с него так холоден, так осторожен, иногда саркастичен и даже суров -- не мог ли он строго осудить ее за безумное желание мести и тем или другим способом помешать исполнению главной задачи ее жизни? Она доверилась Ричарду Торнтону, умоляла его о помощи. Из этого доверия она не почерпнула ровно никакой пользы: ничего, кроме предостережений, упреков и убеждений, даже насмешек. Нет, с этой минуты она твердо решилась не открывать своей тайны никому и рассчитывать только па одну себя для достижения победы.
-- Зачем было бы откладывать свадьбу? -- повторил Монктон свой вопрос довольно резко, -- разве у тебя есть на то какие-либо причины?
-- Нет, -- произнесла Элинор, запинаясь, -- причины нет никакой, если только ты находишь Дэррелля достойным доверия Лоры, нет, если ты считаешь его человеком хорошим.
-- Разве ты имеешь повод думать противное?
Мистрис Монктон уклонилась от прямого ответа на этот вопрос.
-- Ты, первый внушил мне сомнение на его счет, -- сказала она.