-- Самое нелепое и романтическое, простительное только глупым школьникам. Вот что было сказано ими: если кто из них умрет прежде и неженатым, то все свое состояние оставит другому в наследство.
-- Конечно, в том предположении, что тот другой переживет его, но Морис де-Креспиньи никак не мог оставить наследство покойнику. Джордж Вэн умер, следовательно, вам нечего опасаться.
-- Нет, не его я должен опасаться.
-- Но кого же? Ланцелот покачал головой.
-- Не беспокойтесь, Бурдон, -- сказал он, -- вы очень умный и добрый товарищ, когда хотите, но бывает иногда и такое время, когда гораздо полезнее и безопаснее сохранять про себя свои тайны. Вы помните о чем мы вчера с вами разговаривали? Если я не приму вашего совета, то я совсем пропал, погиб!
-- Но вы примете его? Не правда ли? Вы так далеко зашли, так много потеряли трудов и хлопот, так сильно доверились посторонним, что, кажется, теперь и возврата нет, нечего и думать об отступлении, -- сказал Бурдон самым внушительным тоном.
-- Если мой дед умрет, то страшный переворот наступит, и я должен решиться на то или на другое, -- отвечал Ланцелот медленно, каким-то густым, несвойственным ему басом, -- я -- я не могу видеть свое разорение, Бурдон, и потому думаю, что принужден буду принять ваш совет.
-- Я знал, что это так будет, другой мой, -- отвечал странствующий приказчик спокойно.
Они повернули из переулка между двумя заборами и перелезли через забор, ведущий на лужайку, лежавшую между ними и Гэзльудом. Ярко горели огни в низких окнах дома мистрис Дэррелль. На деревенской колокольне пробило шесть часов, когда Ланцелот со своим приятелем переходили через лужайку.
Темная фигура тускло обрисовывалась у низенькой калитки, которая соединяла луг с Гэзльудом.