Сердце у него сильно забилось, и вопрос этот был почти лишним, он был убежден, что это его жена.
-- Это я, Джильберт, -- отвечала Элинор спокойно.
-- Вы, здесь, мистрис Монктон! -- закричал ее муж таким суровым голосом, что воздух издал сотрясение металлических звуков. -- Зачем вы прятались в кустарниках?
-- Да, я здесь, давно ли я сюда пришла, мисс Сара? Мне, кажется, будто я стояла здесь целый век.
-- Вы приходили сюда двадцать минут тому назад, -- отвечала мисс Сара холодно.
-- И по замечательному стечению обстоятельств, -- закричал Джильберт Монктон тем же неестественным голосом, -- мистер Дэррелль тоже случайно сюда попал! Только я должен отдать вам справедливость, мистрис Монктон, вы явились перед нами совсем не в таком расстроенном виде, как этот джентльмен. Женщины всегда имеют преимущество перед нами: им так легко обходятся подобные вещи, для них ничего не значит обман или разочарование.
-- Обман! -- повторила Элинор.
Что он хочет этим сказать? Зачем он сердится на нее? Она удивлялась его обращению, когда шла рядом с ним в дом. Ей и в голову не приходило, какого рода подозрения мучили ее мужа. Всепоглощающая мысль ее жизни была та, чтобы наказать человека, погубившего ее отца: могла ли она допустить мысль, что муж станет ревновать ее к единственному человеку, которого она ненавидела? Зная свои чувства и воображая, что эти чувства более или менее понятны и другим, могла ли она допустить подозрения Монктона?
Рядом с мужем вошла она в залу, а оттуда в гостиную, где обыкновенно сидели обе сестры, за ними следовали мисс Сара с племянником. Ярко горела лампа на круглом столе, за которым сидела мисс Лавиния, держа в руках какую-то религиозную книгу. Кажется, она употребляла все усилия, чтобы настроить свой ум на молитвенное состояние, но роковая мысль о том, кому достанется наследство от дяди, была сильнее духовного влияния, и я боюсь, что мысли мисс Лавинии часто уносились далеко от духовной книги, чтобы углубиться в исчисления, сколько приносят дохода акции железных дорог или пятипроцентные билеты?
-- Надо разъяснить, наконец, это дело, -- сказал Монктон, -- пора же понять нам друг друга. Много, слишком много было мистификаций, и все это мне страшно надоело!