Кажется, я никого не обидел, и, надеюсь, что когда я буду лежать в могиле, вы с добрым чувством, а не с горечью помянете Вашего преданного дядю
Мориса де-Креспиньи.
Удлэндс, 20 февраля."
Содержание письма ни в одном слове не противоречило смыслу завещания.
Ланцелот Дэррелль вздохнул глубоко и мать его, сидя возле него и держа его руки в своих руках, чувствовала, как их покрывал холодный пот; она могла слышать, как сильно билось его сердце. Монктон взял шляпу и вышел из комнаты. Он не хотел иметь никакого объяснения с человеком, которого считал вполне -- несмотря на слова Элинор -- своим счастливым соперником, лишившим его всякой возможности когда-либо приобрести любовь своей жены.
Им исключительно овладело одно чувство -- то же самое, которое, двадцать лет тому назад, наполняло его душу -- сильное желание бежать далеко, уйти от мук и от сомнения -- словом, избавиться от ужасной среды обмана и заблуждений, оставляя за собой всякую надежду, всякую мечту и еще раз остаться одному на свете без радости, без любви, без будущего, скорее чем быть жертвою притворства вероломной женщины.
Он возвратился прямо в Толльдэль, пока толпа людей, собравшихся в Удлэндсе, разъезжалась понемногу, кто более, кто менее довольный событиями дня. Он возвратился в великолепное старинное поместье, где никогда не знал счастья. Он спросил о жене, не у Лоры ли она?
-- Нет, -- отвечал ему слуга, -- мистрис Монктон отдыхает в своей комнате.
Этого он именно и желал. Он не хотел видеть прекрасного лица Элинор, обрамленного глянцевитыми прядями каштановых волос; он не мог надеяться устоять против влияния ее красоты. Ему хотелось видеть свою питомицу одну.
Лора выбежала из своей уборной, услышав шаги Монктона.