Синьора подошла к ней, обняла рукою тонкий, трепещущий стан, но Элинор не обратила никакого внимания на эту материнскую ласку.
-- Скажите мне правду, -- запальчиво закричала она, -- Отец мой убил себя?
-- Этого боятся, Элинор.
Ее бледное лицо сделалось еще бледнее и трепещущий стан вдруг окаменел.
-- Боятся? -- повторила Элинор Вэн. -- Стало быть, это, наверно, неизвестно?
-- Наверно, неизвестно.
-- Зачем вы не скажите мне правду? -- запальчиво закричала девушка. -- Неужели вы думаете, что вы можете облегчить мое несчастье, выговаривая слова одно по одному? Скажите мне все. Что может быть хуже смерти моего отца, его несчастной смерти, причиненной его собственной рукой, бедной, отчаянной рукой? Скажите мне правду, если вы не желаете свести меня с ума, скажите мне правду сейчас.
-- Скажу, Элинор, скажу, -- кротко отвечала синьора. -- Я желаю сказать вам все. Я желаю, чтобы вы узнали правду, как пи грустно ее выслушать. Это великое горе вашей жизни, моя милая, рано постигло вас. Я надеюсь, что вы постараетесь перенести его как христианка.
Элинор Вэн покачала головою с нетерпеливым движением.
-- Не говорите мне о моем горе, -- закричала она. -- Что за беда, как бы я ни страдала? Как должен был страдать мой отец, мой бедный отец, прежде чем он сделал этот ужасный поступок? Не говорите обо мне, расскажите мне о нем и расскажите все.