-- Да,-- сказалъ мистеръ Моше,-- мнѣ кажется, что это то самое лицо. У человѣка, посѣтившаго меня, была большая сѣдая борода. Вся нижняя часть лица была закрыта и отъ бороды онъ казался старше. Я заключаю, что борода была подвязная. Но, по крайнему моему разумѣнію, это одна и та же личность. Верхняя часть лица замѣчательна. Не думаю, чтобы я могъ обмануться на этотъ счетъ.
Послѣ этого показанія, мистеръ Леопольдъ сталъ настаивать на отсутствіи основаній для дальнѣйшаго задержанія Джона Тревертона. Судья, послѣ непродолжительнаго обсужденія, изъявилъ на то свое согласіе, и обвиняемый былъ освобожденъ.
Глава XV.-- Облава на Дерроля.
Когда Дерроль покинулъ деревню, пріютившуюся подъ сѣнью Дартмора, выторговавъ себѣ значительную пенсію, онъ намѣревался вступить въ новый и очаровательный фазисъ существованія. Весь свѣтъ преобразился въ его глазахъ. Обезпеченный прекраснымъ доходомъ, онъ чувствовалъ себя какъ-бы переродившимся. Онъ могъ, подобно бабочкѣ, порхать изъ города въ городъ. Все, что есть на землѣ прекраснаго, къ его услугамъ. Красивѣйшія мѣстности на югѣ Европы послужатъ ему пріютомъ на склонѣ его дней. Онъ броситъ водку и заживетъ прилично. Отнынѣ кошелекъ его будетъ полонъ, а самъ онъ -- свободенъ отъ заботъ; какія пытки можетъ выставить совѣсть для человѣка, всю свою жизнь бросавшаго ей вызовъ?
Мистеръ Дерроль смотрѣлъ на Парижъ, какъ на первую станцію въ задуманномъ имъ увеселительномъ путешествіи; но когда онъ разъ попалъ въ Парижъ съ деньгами въ карманѣ и съ сознаніемъ независимости, всѣ его планы превратились въ ничто передъ чарами этого удивительнаго города. Онъ провелъ нѣсколько самыхъ безшабашныхъ лѣтъ своей жизни въ Парижѣ; онъ зналъ этотъ городъ наизусть, со всѣми его прелестями, со всѣми его пороками, которыми онъ обладаетъ наравнѣ съ кокотками, порождаемыми его почвой. Парижъ для Дерроля, на закатѣ его дней, имѣлъ всѣ прелести, какія представлялъ для него во времена его юности. Онъ протягивалъ свои безчисленныя руки, чтобы остановить и удержать его. Его уличная жизнь, его кофейни, его балы -- гдѣ танцы начинались въ одиннадцать часовъ вечера и кончались только въ какой-нибудь невѣроятный часъ утра,-- его café-chantants, гдѣ безстыдныя женщины, съ обнаженными плечами, улыбались при яркомъ свѣтѣ газа,-- его винные погребки на каждомъ углу, его бильярдныя надъ всякимъ café -- все это были прелести, казавшіяся Дерролю непреодолимыми. Въ этомъ городѣ на всѣхъ и на всемъ лежала восхищавшая его печать разсѣянія. Въ Лондонѣ онъ признавалъ себя негодяемъ. Въ Парижѣ онъ считалъ себя немногимъ хуже своихъ собратій. Можетъ быть, и существовали различія, но различія только въ степеняхъ.
Дерроль пріѣхалъ въ Парижъ съ намѣреніемъ отстать отъ водки. Намѣреніе это онъ, съ похвальной твердостью, привелъ въ исполненіе. Онъ отсталъ отъ водки, пристрастившись къ полынному вину. Онъ прибылъ въ Парижъ съ девяносто-пятью фунтами въ карманѣ и съ надеждой на тысячу фунтовъ въ годъ. Сознавая, что будущее его вполнѣ обезпечено, онъ, естественно, съ нѣкоторой беззаботностью тратилъ деньги въ настоящемъ. Онъ не гонялся за великолѣпіемъ или представительностью. Онъ отсталъ отъ всякихъ житейскихъ утонченностей. Имѣя полный кошелекъ денегъ, онъ не чувствовалъ желанія остановиться у Мориса, или въ Бристольскомъ отелѣ. Изящная роскошь этихъ гостинницъ показалась бы приторной его извращенному вкусу, подобно тому, какъ водка безъ примѣси кайенскаго перца казалась безвкусной одному злосчастному англійскому маркизу, сжигавшему свѣчу жизни съ обоихъ концовъ, причемъ она, конечно, быстро погасла.
Дерроль вернулся на свое старое пепелище. Много лѣтъ тому назадъ онъ жилъ въ студенческомъ кварталѣ, кутилъ въ студенческихъ кофейняхъ и проигрывалъ деньги этимъ нечестивымъ молодымъ сорванцамъ, изъ среды которыхъ должны были явиться будущіе сенаторы, доктора и юристы Франціи. Квартира была грязная и пользовалась дурной славой двадцать лѣтъ тому назадъ. Она стала значительно грязнѣе и пользовалась не менѣе худой славой по истеченіи двадцати лѣтъ. Но Дерроль чувствовалъ благодарность въ Провидѣнію и къ сенскому префекту за то, что его старое жилище не было разрушено.
Домъ, подъ старой крышей котораго онъ проводилъ нѣкогда такія буйныя ночи, не былъ снесенъ единственно благодаря случайности, и скоро долженъ былъ стать достояніемъ прошлаго. Судьба его была рѣшена, онъ существовалъ какъ-бы изъ милости, благо полная перестройка всего квартала не была еще окончательно рѣшена. Величественный бульваръ перерѣзалъ узкую мрачную старую улицу поперекъ, подъ прямымъ угломъ; дневной свѣтъ ворвался въ нее и озарилъ всю ея нищету, кишащую въ ней жизнь, довольную своей судьбою бѣдность, тайныя преступленія, грязь и гнусные пороки.
Домъ, въ которомъ нѣкогда жилъ Дерроль, едва-едва избѣгнулъ разрушенія. Онъ стоялъ на углу широкаго новаго бульвара, на которомъ обширные каменные дворцы возникали изъ пепла исчезнувшихъ хижинъ. Сосѣдній съ нимъ домъ былъ снесенъ, и нарядные обои, покрывавшіе стѣны исчезнувшихъ комнатъ, явились на свѣтъ Божій; по этимъ клочьямъ, прилипшимъ къ единственной уцѣлѣвшей стѣнѣ дома, можно было судить о томъ, насколько комнаты одного этажа разнились отъ комнатъ другого, какъ онѣ становились все невзрачнѣе, ниже, меньше, а въ шестомъ этажѣ превращались въ настоящія голубиныя гнѣзда. Черныя пятна на стѣнѣ обозначали мѣста, гдѣ находились камины, а широкая черная полоса обозначала направленіе разрушенной дымовой трубы. Къ этой наружной стѣнѣ были приставлены подпорки, но, несмотря на эту поддержку, высокій узкій, угловой домъ казался ненадежнымъ всѣмъ, смотрѣвшимъ на него снизу, съ улицы.
Дерроль былъ въ восхищеніи, найдя свою старую нору уцѣлѣвшей. Какъ хорошо онъ помнитъ маленькій кабачокъ въ нижнемъ этажѣ, съ ярко-разноцвѣтными бутылками на окнахъ, съ запахомъ водки внутри, съ блузниками, сидящими на скамейкахъ, у самой стѣны, и громко ссорящимися за игрой въ домино, или играющими въ экарт е крошечными заигранными картами. Онъ освѣдомился въ кабачкѣ, не имѣется ли на верху комнаты для холостого.