Правда, такие идеи легко могли возникнуть у Вальтера Ремордена в тот момент, когда он узнал об измене Оливии Мармэдюк, навсегда разбившей его душу и будущность.
Глава XXIV. К сэру Руперту является старый друг
Сэр Руперт и леди Лисль пробыли на континенте шесть месяцев. Они посетили Флоренцию, Рим и Неаполь, побывали в Берлине, Дрездене и на берегах Рейна, после чего отправились в Париж, откуда в середине июня вернулись в Англию. Каштаны уже были в полном цвету, когда миссис Вальдзингам, полковник и его дочери вышли на парадную лестницу замка, чтобы встретить баронета с молодой женой. Старик горел желанием поскорее обнять дочь, а сестры торопились узнать, как она и насколько она счастлива со своим мужем. Из писем ее нельзя ничего было узнать, так как все они были крайне сухими и короткими. Она и раньше не любила писать, а со дня своего брака, по-видимому, совсем отказалась от всяческих излияний. Сэр Руперт выскочил из фаэтона, которым сам же правил, бросив вожжи груму, направился к конюшням, отвесив общий поклон всем стоявшим на лестнице.
-- Руперт, куда же ты? -- крикнула миссис Вальдзингам, между тем как полковник поспешил высадить Оливию из фаэтона.
-- Я иду в конюшню выкурить трубочку, -- ответил баронет. -- Я сидел так долго в этом проклятом вагоне, что чувствую потребность пройтись по свежему воздуху.
Было очевидно, что сэр Руперт вынес немного пользы из своих путешествий. Политура не пристает к грубому дереву, она требует, чтобы поверхность была хоть как-то подготовлена к ее приятию. Так и на угрюмого, невосприимчивого сэра Руперта не произвели впечатления ни величественные картины природы, ни прекрасные произведения искусства, ни ясное небо Италии, ни классические лица ее жителей -- ничего из того, что так облагораживает чувства и вкус. Он вернулся на родину более резким и неприятным, чем прежде; одет он был неряшливо, чего не случалось раньше, когда майор сам выбирал для него предметы туалета. Его костюм был куплен в одном месте, шляпа -- в другом, жилет, шпоры и галстук -- в третьем и четвертом. На груди блестело множество драгоценных камней; все магазины Пале-Рояла были перерыты им сверху донизу в поисках необходимого количества изумрудов, рубинов, опалов, аметистов, яхонтов и бирюзы. Пальцы его рук были покрыты перстнями; часовая цепочка изогнулась под тяжестью висящих на ней печатей и брелоков.
-- Пусть знают, что я в состоянии купить все, что у них есть хорошего, -- говорил он, когда подозревал, что ему оказывают слишком мало почестей.
Он кричал и сыпал проклятиями, разговаривая с хозяевами гостиниц; в особенности же он злился, видя, что его не понимают, и начинал вопить, чтобы заставить их выполнить его распоряжения! Несмотря на презрение к немецким винам, он пил их в изобилии, так что по Австрии, Пруссии и Бельгии проехал в бессознательном состоянии. Он зевал перед замечательными картинами; повышал голос в церкви, бесцеремонно звеня своими золотыми шпорами. Даже курьер, который сопровождал его, пожал плечами и оставил его на произвол судьбы.
-- Для леди Лисль, -- сказал он, -- я готов сделать все, но для этого чучела...
Он закончил свою фразу энергичным ругательством и, садясь в омнибус, сказал во всеуслышание; "Я умываю руки, и будь что будет. Он хуже и несноснее всех прочих англичан!"