Так он и уехал, предоставив баронету самому проверять счета в гостиницах и болтать разный вздор со слугами ресторанов.
Что в это время делала Оливия, не привыкшая скрывать свои мысли и чувства? Страдала ли она, когда человек, которому она клялась в любви и послушании, доходил до такой степени самодурства, что даже самые вежливые хозяева гостиниц не могли удержаться, чтобы не выказать ему своего отвращения? Все эти безобразия не трогали ее: Оливия с ледяным равнодушием смотрела на выходки мужа. Будь баронет собакой, надоедавшей всем, то она и тогда, наверное, сочла бы себя обязанной извиниться за его поведение. Но он был человеком -- или считался им, и молодая женщина никогда не выказывала чувства удивления, досады или грусти; ее презрение к мужу было настолько сильным, что она притворялась, будто не слышит его и не видит. Когда ему приходила фантазия идти наперекор желаниям жены, она не жаловалась, но упорно настаивала на своем. А так как сэр Руперт и физически был послабее ее, она таскала его по всевозможным картинным галереям до тех пор, пока он не падал от усталости. Леди Лисль вызывала общее восхищение, и это обстоятельство было очень приятно пустому и тщеславному сэру Руперту Лислю.
-- Не жалейте моих денег, дорогая Оливия, -- сказал он ей однажды. -- Бросьте их в окно, если это вам нравится! Этого добра у моего банкира вдоволь. Докажите этим чопорными иностранцам, что жена богатого английского баронета стоит по меньшей мере шестерых герцогинь, которые имеют не больше четырех или пяти сотен фунтов годового дохода и питаются одной морковью и капустой.
Но поездка окончилась, и леди Лисль вступила в замок своего мужа в качестве его новой полновластной хозяйки. Клэрибелль приготовилась удалиться из Лисльвуда, как только новобрачные вернутся домой. На другой день после приезда леди Лисль наткнулась на свекровь, одетую в дорожный костюм.
-- Что вы делаете? -- воскликнула Оливия. -- Чьи это чемоданы?.. Миссис Вальдзингам, неужели вы хотите уехать?
-- Я решила проститься с вами, леди Лисль, -- холодно ответила Клэрибелль. -- Во время вашего медового месяца я оставалась в замке моего сына исключительно как гостья. Я отправляюсь в Брайтон, где сняла себе квартиру. Сэр Руперт потрудился высказать мне со всей возможной ясностью, что нам нельзя жить вместе, хотя я поняла это гораздо раньше.
Леди Оливия слушала ее с глубоким изумлением, затем схватила Клэрибелль за руку и потащила ее в библиотеку.
-- Ну, миссис Вальдзингам, -- начала она, усадив свекровь в кресло у окна, -- объясните же мне суть дела! Сэр Руперт оскорбил вас?.. О, я не сомневаюсь, что он способен оскорбить свою мать! -- добавила она, заметив движение Клэрибелль, которая, покраснев за сына, постаралась скрыть лицо от глаз невестки.
-- Дорогая миссис Вальдзингам, -- продолжала Оливия, -- знаю, что я имею меньше всех право высказывать вам подобные горькие истины. Каким бы ни был ваш сын, я, конечно, не должна говорить о нем дурно! Я этого не делала и никогда не сделаю. Я не особенно стесняюсь в выражениях, когда говорю с ним, но не позволяю себе ничего подобного в разговоре с другими... Милая миссис Вальдзингам, я умоляю вас не уезжать из дома лишь потому, что в него вошла я! Хоть я и не принадлежу к числу людей общительных и приятных, но у меня не возникнет желания огорчить вас даже в мыслях. Если вы можете сочувствовать созданию, которое никогда не знало ласки матери, то вы сжалитесь надо мною! Сестры мои никогда не любили меня, а теперь они завидуют моему положению... Помоги мне Бог!.. Сжальтесь надо мною и любите меня, если вы в состоянии исполнить эту просьбу! Позвольте мне считать и называть вас матерью, которой я не знала!
Леди Лисль опустила свою прекрасную головку на плечо Клэрибелль и горько зарыдала.