Он увлекся настолько, что приподнялся и с силой ударил своей палкой о землю.
-- О черт! -- воскликнул цыган. -- Вы страшный человек, и я бы не желал оскорбить вас.
-- Я советую всем, оскорбившим меня, бояться моей мести! -- сказал угрюмый путник.
-- У вас весьма болезненный и изнуренный вид, -- заметил цыган, глядя ему в лицо.
-- Да, я болен, -- ответил он сурово. -- Но я могу хворать вдвое сильнее, и все же я буду упорно идти к своей цели. У меня в дороге открылась лихорадка, которая целые сутки продержала меня на куче тряпья, да еще в таком месте, где, кажется, и собака не захотела бы лечь, и все-таки я упорно иду к цели. Я страдал ревматизмом, так что стал чистым скелетом, а все-таки, как видите, я иду к цели!.. И пусть я стану хромым и навеки ослепну, если я не дойду теперь, когда цель так близко от меня!
При последних словах его голос осекся, и он сильно закашлялся.
-- Замечу вам, товарищ, что вы чересчур слабы, чтобы продолжать путь, -- проговорил цыган. -- Наши тут, поблизости, и смею уверить вас, они с удовольствием дадут вам приют на ночь, если я попрошу их об этом и если вы будете держать свой язык за зубами.
Бродяга нехотя принял предложение цыгана, и тот помог ему усесться на осла.
-- Вы не можете идти, -- сказал он, -- между тем я достаточно силен и рад пройтись.
Цыганский табор находился за поворотом дороги, в миле от Жиббет-Гилля. Это было славное тенистое местечко, окруженное ольхой и осинами; посредине виднелось небольшое озеро, на берегу которого красовалась группа буков. На траве под кустами лежали двое или трое мужчин, лениво покуривали и плели рогожи; под навесом дремала свора собак, а на скамейке какая-то женщина чистила картофель. Другая, помоложе и покрасивее, спала на земле, положив под голову поношенный платок. Все, за исключением спящей, подняли головы при появлении цыгана и угрюмого всадника.