1
Куранов приехал утром. В гостинице "Бристоль", -- она считалась первой здесь, -- он занял номер из двух комнат, с окнами на площадь. И, приводя себя в порядок, умываясь, вытирая докрасна могучую шею мохнатым полотенцем, с любопытством, профессиональным любопытством художника, рассматривал серую громаду собора, высившуюся посредине площади.
-- Так вот где мне придется писать!
Наметанный глаз Куранова не оставил от собора камня на камне, в смысле архитектурной художественности, цельности впечатления. Какая-то окрошка. Словно не город в лице его лучших, казалось бы, представителей ведал постройкой, а взбалмошный самодур-купец. Портал, чуть ли не целиком скраденный у венецианского Сан-Марко -- такой крохотный, никудышный, и так давит его скучный массивный корпус. И что за безвкусица в этом вавилонском смешении стилей! Витые арабские колонки чередуются с барельефами якобы древнерусского стиля. Что-то громоздкое, тяжелое в куполах. Словно исполинские, несуразные шлемы скифских варваров. Колокольня -- русско-мавританской складки. И стоит она как-то неприветно, на юру, сама по себе.
Когда он оделся и вышел, в весеннем костюме и серой широкополой шляпе, он производил впечатление заграничного человека. Куранов приехал в этот город прямо из Италии, и -- это всегда бывает с русскими людьми -- какой-то неуловимый налет особенного легкого европейского изящества еще оставался на нем. Острая бородка была подстрижена тщательно, -- не стригут в России такой манерой. Желтые башмаки на толстых подошвах. Лицо же -- скуластое, широкое, скорее выразительное, чем красивое, с крупными чертами. От него веяло здоровьем и силой, напоминало сына равнинных губерний. Да и в самом деле Куранов был родом орловец, плечистый, грудастый, крупный. В академии товарищи называли его "Аписом". Это было давно, во дни ранней молодости. К тридцати пяти годам за картину "Калигула в Вайях" он получил академика. Теперь он -- видный художник с именем. Теперь ему шел сорок седьмой, но румянец свежих, чисто подбритых щек говорил о мощной, бунтующей молодости. Куранов приехал в этот город, как "гастролер". Комитет постройки собора пригласил известного художника на выгодных для него условиях, чтобы он написал две иконы, вернее -- две картины религиозного содержания. Куранов, с его именем и талантом, был нужен, как лакомство, как дорогое украшение.
Миновав кафе своей гостиницы с верандой, мраморными столиками и, в этот утренний час, немногими посетителями, Куранов прошел к собору.
Входная арка главного портала еще без дверей и вглухую забрана досками. Пришлось обходить кругом. Угрюмым, чужим казался громадный собор на этой площади, и так не гармонировал с окружающими домами, веселыми, жизнерадостными.
Гранитные ступени. Еще один вход, забранный досками, но в них -- калитка, грубо сбитая наспех. Она немного отстает и прикреплена изнутри веревочкой. Куранов потянул. Держится крепко. Он постучал тростью. Никакого ответа. Он терпеливо ждал на теплом солнце мая минуты две. Постучал громче. Наконец, чьи-то шаркающие шаги. В широкой щели он увидел лохматую фигуру в парусиновом балахоне, перепачканном свежими красками. Туфли на босу ногу.
-- Вам что угодно? -- спросила фигура без малейшего оттенка любезности.
-- Посмотреть собор.