Первое появление в соборе Шелковникова было торжественное: граф Карховский, еще один адъютант, директор канцелярии и губернатор в жгутах сопровождали его. Это было днем. Куранов, дымя сигареткой, сидел на козлах в своей синей блузе и писал. Он нервничал. Ему не давалась экспрессия курчавой головы эфиопа. "Больше наивности, больше простодушного варварства", -- говорил он себе, проверяя линию толстых полуоткрытых губ...
Внизу движение, шуршат шаги, звенят шпоры. Генерал-губернатор со своей блестящей свитой приблизился к "Голгофе".
Куранов приподнялся, сделал общий поклон и, выбрав небольшую кисть, занялся белками эфиопа. Они впадали в желтизну, как у семитских племен, -- у негритянских белки синеватей. Надо сделать их синеватей.
Созвездию солнца, видимо, понравилась картина, но все ждали, что скажет солнце. А солнцу было не до картины. Солнце негодовало, что художник ведет себя чересчур независимо и не поспешил соскочить вниз.
"Вот, я тебя приведу в христианскую веру!"
-- Господин Куранов, я прошу вас сейчас спуститься и дать мне некоторые пояснения!
И сквозь очки -- тусклый взгляд на губернатора и директора канцелярии: "хотел бы я посмотреть, как не слетит он сейчас ко мне турманом".
Куранов, слегка перегнувшись вниз, ответил:
-- Извиняюсь перед вашим высокопревосходительством, но сейчас я чрезвычайно занят и не могу оторваться ни на одну минуту. Приблизительно через час я буду свободен, и тогда я в вашем распоряжении...
И не успело созвездие переглянуться в изумлении, не успело солнце пробормотать: "наконец, это черт знает что такое", -- Куранов, уже позабывший об этой кучке стоявших внизу людей, осторожным, прицеливающимся движением намечал светлые блики в глазах дикаря.