-- Антонія?..
-- Луисъ?..
Глазамъ не вѣрили -- это была первая встрѣча ихъ. Судьба съ безумной щедростью вознаградила бывшихъ маленькихъ друзей дѣтства за голодное, полное лишеній дѣтство.
Теперь они -- каждый по-своему -- кумиры толпы, каждый по-своему -- знаменитости.
-- Луисъ, неужели это Луисъ?
Бритый, холеный красавецъ съ гибкимъ, сильнымъ тѣломъ спортсмэна, и съ такой походкою, словно родился во дворцѣ, а не на задворкахъ Гранады. Право, Луисъ похожъ на какого-нибудь знатнаго сеньора. И что-то королевски-снисходительное въ его улыбкѣ, когда послѣ "удачнаго" быка онъ обходитъ арену съ высоко поднятой окровавленной шпагой, а пятнадцатитысячная толпа бѣшено рукоплещетъ матадору въ золотомъ сверкающемъ на солнцѣ нарядномъ костюмѣ.
-- Оле, Лагартильо! Оле Лагартильихо, первый эспада!..
Много было тріумфовъ... Тамъ на чужбинѣ, въ Европѣ, Антонія пробѣгала испанскія газеты,-- читать она въ концѣ концовъ, научилась,-- встрѣчала имя Луиса, его портреты... Душа наполнялась горделивой радостью. У капризной, перемѣнчивой гитаны, хлеставшей своихъ коронованныхъ и некоронованныхъ любовниковъ туфлями но щекамъ,-- навсегда осталось хорошее, теплое чувство къ тому, съ кѣмъ она взапуски бѣгала къ теткѣ Ангустіасъ.
И теперь, здѣсь, въ Севильѣ, однимъ изъ первыхъ вопросовъ было:
-- Тетушка Ангустіасъ? Помнишь Луисъ?..