-- Еще бы! Каштаны въ сахарѣ! Ангустіасъ, умерла. Въ прошлую святую недѣлю умерла! Я тамъ работалъ въ Грандѣ. Умерла вслѣдъ за осликамъ,-- оба подъ конецъ еле передвигали ноги... А корабликъ достался какой-то племянницѣ изъ Кордовы, о которой тетка Ангустіасъ...
Но Антонія уже не слышала... Ее занималъ Луисъ и только онъ... Въ глазахъ гитаны зажглись сумасшедшіе огоньки, трепетали ноздри... Хотѣлось объятій, бурныхъ и сильныхъ, чтобъ онъ, Луисъ, стальными руками своими, которыя кладутъ замертво самыхъ грозныхъ міурскихъ быковъ, сжалъ ее въ сладкій, безпомощный комочекъ... И въ то же время просыпалось какое-то сантиментальное чувство, навѣянное дѣтствомъ.
Она сказала ему:
-- Ты будешь моимъ новіо, Луисъ... Вечеромъ у моего балкона, съ гитарою споешь серенаду... Такъ вѣдь принято у честныхъ дѣвушекъ Севильи? Но онѣ своихъ новіо не пускаютъ къ себѣ сквозь желѣзную рѣшетку, а я... пущу тебя, я давно перестала быть честной!-- вздохнула гитана,-- а потомъ, потомъ въ день корриды мы отправимся въ соборъ и, хотя я не вѣрующая, такъ какъ меня не научили вѣрить, но я буду молиться, какъ я умѣю за тебя передъ святымъ Антоніемъ Падуанскимъ... Мы наймемъ лучшій въ городѣ экипажъ и поѣдемъ кататься туда въ Пассео, остановимся, и подъ тѣнью пальмъ будемъ пить холодную аранху... А во время корриды на барьерѣ моей ложи будетъ висѣть твоя капа (плащъ), и ты посвятишь мнѣ твоего перваго быка... Правда, Луисъ?..
Луисъ выполнилъ самую незначительную часть этой наивной программы... Недоставало, чтобъ онъ, Лагартильо, распѣвалъ серенады передъ балкономъ отеля! Засмѣютъ! Торговцы водою тыкать пальцами будутъ...
Въ сумракѣ ночи, обвѣянный теплымъ, сухимъ вѣтеркомъ съ площади Санъ-Фернандо, Луисъ горячо цѣловалъ на балконѣ гитану, и было много острыхъ, жуткихъ, недоговоренныхъ прикосновеній...
Это были прекрасные, волшебные сны, и тѣмъ ужаснѣй, мучительнѣй было пробужденіе.. Онъ, Луисъ, поразилъ ее, въ самое сердце поразилъ!.. Такое оскорбленіе не забывается до могилы...
Бой быковъ. Амфитеатръ съ солнечной стороны, стороны "плебса" весь трепещетъ гигантскими, прозрачными, цвѣтными мотыльками. Эти мотыльки,-- бумажные вѣера, которыми обмахивается публика, изнемогающая подъ зноемъ андалузскаго солнца.
На тѣневой сторонѣ сидитъ въ ложѣ Антонія, одѣтая севильянкой, во всемъ черномъ, отъ мантили до перчатокъ. Сидитъ и ждетъ съ бьющимся сердцемъ...
Распахиваются ворота пляццы и черезъ всю арену выступаетъ сказочнымъ феерическимъ шествіемъ вся куадрилья. Циркъ неистово рукоплещетъ открывающимъ шествіе матадорамъ Посада, Бельменто и, конечно, больше всѣхъ -- Луису.