Наконец уговорил. Антип Саввич вырвал у него шапочку и с комическими ужимками бережно, как святыню, унес в переднюю.
Глава V.
Холодный, принесенный из ресторана ужин, был на славу. Заливная осетрина, оленье седло, рябчики, обилие вин и закусок.
Бочаров, обнаруживший чудовищный аппетит, за шампанским порывался произнести тост. Но судьба, не отказав ему в развязности, обидела красноречием. Единственная фраза, вступительная, вышла у него гладко, без всякой запинки.
-- Милостивые государыни и милостивые государи!.. Я -- не оратор, я, знаете ли, буду говорить по-простецки, из глубины души. Я -- человек искренний. Что? Разве нет? -- обвел Бочаров товарищей наивным недоумевающим взглядом. -- Васюк, ты чего улыбаешься, ты у меня смотри, я, брат, того...
-- К делу, к делу -- нетерпеливо перебил Монюшко.
-- Я буду краток. Сегодня, так сказать, в некотором роде, торжественный день, даже высокоторжественный. Зачем мы собрались? Куда мы собрались? К кому мы собрались? Вот сидит за столом наш многоуважаемый хозяин Иллиодор Николаевич Калантаров, наш амфи... амфи... вот, знаете ли, несчастье: забыл это слово...
-- Амфитрион.
-- Мерси вам нижайшее -- расшаркался Антип Саввич по адресу новой гостьи. -- Амфитрион -- совершенно верно. Три года назад наш многоуважаемый -- указал на хозяина головой и рукой оратор -- получил бо-ольшущую золотую медаль, вот такую, по заслугам получил... не то, что иные, прочие, некоторые. Поехал он на казенный счет заграницу. Хорошо ему там жилось. Как это у Лермонтова:
"Птичка Божия не знает Ни заботы, ни труда..."