Глава VIII.
Четыре года прошло с того времени, как Антип Саввич снискал благоволение графа Причетникова своим "Положением во гроб". Антип Саввич преуспевал. Бесплотные, аскетические с широко раскрытыми и резко обведенными экстатическими глазами святые, которых он создавал в большом количестве, превосходно питали художника.
По его собственному признанию, он совершенствовался, вдаваясь все больше и больше в стилизацию. И чем бесплотней становились вытянутые изможденные фигуры апостолов его, жен-мироносиц и Богородиц, тем округленней становился сам Бочаров. С годами и с успехом он посолиднел. Говорил по-прежнему немало, но его речи звучали неопровержимым апломбом. Так говорят люди, у которых тысяч сто лежит на текущем счету в Государственном банке.
Он продолжал носить дома подрясник, окружал себя русскими предметами и угощал нужных людей сбитнем.
Игуменья одного монастыря, бывшая фрейлина, рассказала о нем в высших кругах, что он, хотя и mausais sujet, но такой милый искренний и верующий.
После этого Антипу Саввичу заказали иконостас для придворной церкви где-то в Крыму. Кроме денег, он получил еще академика. Граф Причетников оказал давление на совет, чтоб он присудил это звание Бочарову. Избрание сопровождалось маленьким скандалом. Кой-кто вышел из состава Совета, а группа художников печатно сложила с себя звание академиков.
Антип Саввич не смутился.
-- Завидуют, канальи. Академики, а жрать нечего. Плевать я хочу на их письмо! Сам пишу письма!
И так, все шло тихо, мирно, гладко. Шло вплоть до знаменитого 9 января. Как раз в этот день к Бочарову должна была приехать одна духовная особа, чтобы окончательно решить дело о росписи нового храма. Антип Саввич предвкушал "хороший заказец". Можно представить бешенство его, когда через несколько дней он получил от духовной особы письмо, -- "теперь, в эти тревожные дни, и думать нечего о росписи храма. Надо ждать, пока все уляжется".
Вечером Антип Саввич пошел в собрание художников. Все там были взволнованы кровавыми событиями. Безмятежное настроение артистических вечеров исчезло. Никто не работал, -- карандаши и кисти валились из рук. Нервничали. То говорили шепотом, то громко кричали. Люди, которые дружили годами, которые никогда не касались политики, вдруг определились, открыли свои карты. Они смотрели на своих товарищей и не узнавали их, как те, в свою очередь, не узнавали их. Что-то чужое, новое, незнакомое в лицах, жестах, в глазах...