Большинство защищало действия правительства и только немногие были на стороне рабочих. Самым ярким выразителем первых -- оказался Бочаров. Он орал, а не говорил, именно орал, с пеной у рта, бледный, со злыми глазами.
-- Так и надо! Так и надо их расстреливать! Зачем они бунтуют! Как они смеют! -- Он встретил смуглое, разбойничье лицо Калантарова, только что приехавшего с какого-то веселого обеда. -- Разве не верно, Иллиодорушка?
-- От хорошей жизни не полетишь! -- улыбнулся Калантаров.
-- Вздор! Чепуха! Им отлично живется! Средний петербургский рабочий получает рубль в день. Это, знаете ли, не шутка: тридцать рублей в месяц. А кто он такой? Простой мужик! Да рабочие сами и не бунтовались бы. Это все господа... аллига... агитаторы, господа революционеры. Вот в этом все зло! Вот кого с наслаждением перевешал бы! От Москвы до Петербурга. В назидание современникам и потомству.
-- Ого! Мистик Саввич! Да у тебя большие жандармские наклонности.
-- Ты, брат, того... думаешь меня уязвить? Не на такого напал. Можете думать про меня что угодно. Я сам по себе. А кому я не нравлюсь, плевать хочу на того. Я жандармов уважаю, да, уважаю. Россия, как была Россией, так и будет Россией...
-- Ну не скажи, Жандарм Саввич (я теперь буду звать тебя Жандармом Саввичем). Это еще только начало. Са commence, понимаешь? Церковные-то заказы надолго тю-тю! Я, ведь, знаю: у тебя налаживалось новое дельце. Смотри, как бы не сорвалось!..
Бочаров ответил ему свирепым взглядом.
-- Черта лысого сорвется! Эх, вы копеечники! Не о хлебе едином... За святую Русь у меня разрывается сердце на части. Вот за кого больно. Была она единая, неделимая, великая, самодержавная, такою надлежит ей быть и до окончания века. Вот где сидит у меня это под печенками. Сам возьму ружье и стану в ряды нашего преданного воинства. Рука не дрогнет, всадить пулю какому-нибудь бунтарю...
Антип Саввич обвел окружающих таким негодующим взглядом, словно все они были те самые бунтари, против которых хотел он сражаться.