Смотря на него в упор, (и это было странно, потому что глаза его улыбались) -- Калантаров зашикал. Его поддержали. Антип Саввич густо багрово покраснел, как не приходилось ему краснеть еще ни разу в жизни.
-- Ладно тешьтесь! Я не сума перелетная. Да я за свои убеждения... -- пропадайте вы все пропадом!
Стремительно, точно гнались за ним, он ушел.
Он избегал художественных кружков, а, если попадал в них, то неуклонно гнул свою линию. Громил крамолу, рисовал заманчивые картины, как Святая Русь сотрет с лица земли обезьян -- япошек и разражался иеремиадами по адресу обнаглевших, не знающих удержу либеральных газет. Он сошелся близко с Крушеваном и их часто видели вместе. За свои выдающиеся заслуги в области религиозной живописи он получил какой-то орден и не расставался с ним.
Каждый день Антип Саввич, по его собственному заявлению, накупал на целых тридцать шесть копеек газет и жадно прочитывал их. Таким образом уже с самого утра он основательно заряжал себя текущей политикой. Особенно внимательно следил он за беспорядками в провинции. Следил до тех пор, пока не узнал из телеграмм, что его Курская лавка разграблена и сожжена бунтарями. Он плакал и, бия себя в грудь, клялся.
-- Теперь я нищий!
Единственным утешением его был предстоящий брак с Двоюродной племянницей графа Причетникова, длинной, напоминавшей кенгуру девицей.
Как громом ошеломил Антипа Саввича конституционный манифест, повлекший за собой выход в отставку Причетникова. Бочаров как-то вдруг затих, съёжился и, вместо пламенных речей, смиренно твердил:
-- Что ж? На все воля Божья видно, прогневали мы его, что ниспослал Он нам такое несчастье. Новые времена. Новые люди! А нам с графом и на покой. Мы -- лишние...
Но на кенгуроподобной племяннице Причетникова мистик не женился. Не прогадал ли он? Официально граф ушел со сцены, удалился, но там, за кулисами он все же не утратил влияния.