В сорок раз превосходили наших туркмены численностью, и мудрено ли, что ценою громадных потерь, правда, им удалось овладеть частью старой крепости. И тотчас же у башни затрепетал позорный для русских флаг... Дикарей отбили, отбросили назад, но флаг, словно дразня, продолжал трепетать в ярком солнечном воздухе...
- Снять его! - крикнул Назаров.
Никто не шелохнулся. Идти к открытой, осыпаемой выстрелами башне, - значило искать смерти, шутить с нею... Молча, не говоря ни слова, двинулся Верещагин к башне... Вот он почти у знамени... Снизу стреляли по благодарной мишени. Меткие пули свистели, жужжали вокруг художника, обсыпая его щебнем и штукатуркой... Но Верещагин, как ни в чем ни бывало, - преспокойно взял древко и спустился со своим трофеем к изумленным и пристыженным солдатам.
А в свободные от боевой страды часы Василий Васильевич писал этюды, - смуглого афганца, типичных солдатиков, тамерлановой мечети, пленявшей его своей величественной причудливой архитектурой.
По словам Верещагина, наши никогда не позволяли себе бесполезных жестокостей.
Раз - это исключение - он видел, как одному из тяжело раненых туркменов солдат воткнул в глаз штык и повернул его так, что в черепе скрипнуло... Василий Васильевич не выдержал и ударил солдата ...
* * *
Из отважного воина Верещагину выпадало превращаться в чернорабочего. Да еще в какого чернорабочего!
Когда стало тише, - с минуты на минуту ждали генерала Кауфмана, - Назаров решил сделать вылазку для уборки трупов. Под знойным солнцем они быстро, чуть ли не мгновенно разлагались и грозили повальной заразой. Всех, в том числе и Верещагина, тошнило от невозможного смрада... Но Василий Васильевич погружал в разбухшие, кишащие исполинскими червями тела штык и проталкивал их до большого арыка (канавы).
У стены вздымалась горой разбухшая серая лошадь. А еще вчера Верещагин любовался и ею, сильной, красивой стройной, и всадником. Обоих подстерег заряд картечи...