В древней крепости — монументальные стены и башни ее помнили не только времена Сулимана Великолепного, но и куда более давние, римских легионов — находился небольшой, из двух рот, гарнизон.
А в ту ночь, ночь объявления войны, когда австрийцы, думая напасть врасплох, желали переправить десант, в крепости не было и ста человек.
Казалось, в жуткую вечность уходит безбрежный, почерневший Дунай. И хотя горят в небесах звезды, темна южная теплая ночь. И не светятся средь мрака огни того бережного австрийского Землина. Он, как и Белград, погружен во тьму.
Маленький тринадцатилетний номита (партизан-охотник) Драголюб, с карабином за плечом, стоит на самом краю циклопической башни и зоркими детскими глазами всматривается в густую мглу. Справа и слева Драголюба, шагах в восьмидесяти, такие же, как и он, часовые, только взрослые.
Смутно колеблются враждебные, затаившиеся дали. Что-то шевелится в воде каким-то неопределенным, пугающим пятном. Близится тихо, растет и — уже несколько отдельных пятен.
Это плывут громадные широкие баркасы, густо-густо переполненные человеческой кладью. Два мотора с потушенными огнями конвоируют готовящийся десант.
Драголюб похолодел весь, потом сразу пришел в себя, — видал он разные виды, третий год воюя с турками и болгарами, — опрометью кинулся вниз с башни, пробежал под массивной аркой ворот и влетел в каземат, где сидя на стуле дремал офицер в проходной форме и в серой капе (головном уборе). После двух бессоных ночей он прикорнул на тычке, опираясь руками и подбородком на эфес сабли.
И слышит он сквозь чуткую дремоту:
— Господин капитан, швабы плывут за (в) Белград. Капитан вскочил, словно выброшенный пружиной.
Единственным вопросом его было: