Вот и Конюшенная.
Откормленный швейцар с бородой, что твой Черномор или, по крайней мере, Добрыня Никитич, монументом уперся. Не сдвинешь, — такой медлительный.
Но каким-то холопским инстинктом почуяв в скромно одетой барышне «настоящее господское дите», тот приподнял обшитую галуном фуражку.
— В квартире пять кто живет?
— В пятом? Никто не живет. Они как бы живут. Заведение!
— Что такое?
— Заведение, говорю. Вывеску изволили видеть? «Институт красоты» называется.
Швейцар Тимофей ладил с Альфрнсинкой, но не ладил с другом, черномазым Седухом.
Бакенбардист, этот новоявленный петербургский Калиостро, был груб вообще, а с прислугой в особенности. Кроме того, весьма и весьма скупился на чаевые; Тимофей не прощал ему этого, при каждом удобном случае стараясь уронить «институт красоты», именуя его «заведением».
Вера Клавдиевна решила, что от наглого швейцара толку все равно не добьешься. Каблучки застучали по мраморной лестнице, а «монумент» послал вдогонку свое лаконическое: