— Какая прелесть! — обратила внимание Елена Матвеевна.
— Это меня мой Мисаил так балует… Влюблен, так влюблен! — сияла счастьем Железноградова.
Она была центром внимания. Кругом все дамы, бросив штемпелевать солдатские рубашки, смотрели с завистью то на соболя, те на «потемкинский» султан.
А Мисаил Григорьевич, с брюшком, чисто выбритый, низко выстриженный, с хищным профилем, в смокинге, семеня коротенькими ножками, пожимая руки направо и налево, трещал скрипучей, самодовольной скороговоркой.
— Мы не баклуши бить приехали! Не такое время — война! Мы приехали работать У меня, ей-Богу, руки чешутся. Каждый должен приносить посильную пользу на алтарь священно-освободительной войны! Дайте мне штемпель, генерал, дайте мне штемпель!
Мягкая, с обкусанными ногтями рука схватила штемпель, и закипела работа.
Мисаил Григорьевич, словно вступив с кем-то в борьбу, сыпал энергичные удары, чуть ли не продырявливая насквозь грубый холст.
— Вот у нас какой рьяный сотрудник… Браво, Мисаил Григорьевич, браво! — услышал Железноградов старческий шепелявый голос…
Перед ним был сам Лихолетьев.
— А… Андрей Тарасович, здравия желаю вашему высокопревосходительству, здравия желаю, — угодливо расшаркался Железноградов. — Видите, как стараюсь во славу русского оружия!