— Не может бить! Энпосибль!..
— Не болтайте глупостей… Говорю, значит, так! Пускай немедленно приезжает ко мне, посмотрит… Что-нибудь сделает…
— Синьор Антонелли уехал Гатчину к одна очень важни клиентка. Он там ночеваль…
— О, будьте же вы прокляты оба… Искрицкая с размаху повесила трубку.
Она плакала слезами бешенства, ломая руки, грызя и кромсая зубами тоненький, обшитый кружевами, батистовый платок.
Позвонила в театр.
— Больна, приехать не могу!
Дирекция, браня на чем свет стоит Искрицкую, спешно заменила ее Тумановой.
Ночь прошла мучительно, в огне, без сна и покоя. Искрицкая поминутно смотрела в лежавшее у изголовья ручное овальное зеркальце. И всякий раз смутная надежда… пройдет, проходит… Но, увы, ничуть. Наоборот, все хуже и хуже… К утру лицо являло собой вздувшийся сплошной струп. От прежнего остались одни глаза, да и теперь они — чужие, сумасшедшие, дикие.
Вызвала по телефону Корещенку. Приехал тотчас же. Горничная провела его в спальню. В уютное гнездышко наслаждений, с широкой кроватью под балдахином, с белой медвежьей шкурой. На этой кровати лежало все еще прекрасное тело, но с безобразным пугающим лицом.