— Дружок, вода холодная?
— Осень холодная, клусевая… — Труда сама не узнала своего голоса.
— Вы мне поможете умыться… но это немного погодя… поставьте кувшин… Вам тяжело… вот так… а теперь… теперь дайте взглянуть на вас… Какая вы гордая! Я представляю себе такой латышскую Диану… Я хочу быть вашим Эндимионом…
Труда ничего не поняла, да если бы и поняла, ничего не расслышала бы. Туман в глазах, туман в голове, шибко-шибко ударяют в виски горячие, горячие молоточки…
— Ты конфузишься, моя лесная Диана… Дай мне твои губы… не сжимай их… открой…
И, расставив ноги, — он был значительно выше Труды, — «ассириец» влип в ее послушно раскрытые губы своими. И чтобы рот девушки не ускользнул от него, он крепко стиснул ее затылок. Но Труда и не думала о сопротивлении. Этот смугло-матовый «ассириец» разбудил наконец большое, здоровое, так долго дремавшее тело… И она пошла навстречу восторгам с их властно зовущими голосами весны…
А предприимчивый Эндимион уже расстегивал свободной рукой кофточку, и твердая белая грудь латышской Дианы ослепила его, и он перенес на нее свои жадные поцелуи…
20. ПОСРАМЛЕННЫЙ КАЛИОСТРО
В несчастье своем Искрицкая убедилась, что Корещенко любит ее сильным чувством.
В истерическом исступлении она кричала ему: