Она никогда не говорила своих настоящих лет. Никому не говорила. Какая же хорошенькая, кокетливая женщина, уже на четвертом десятке рискнет самому лучшему другу открыть свой возраст? В особенности молодому — значительно моложе себя — любовнику. Ну, вот и она то же самое… Годы уходят, фигура, тело остаются еще прекрасными, свежими, а лицо, лицо, начинает увядать. И она решилась… Там, на Конюшенной… Она пошла к нему, к этому волшебнику. Он всем возвращает молодость, всем, а ее — будь он проклят! — обезобразил навеки.
Бешенство овладело Корещенкой. Он бросился к знаменитому адвокату.
— Как вы думаете, можно привлечь этого мерзавца?
— Сомневаюсь! Ничего не выйдет… Будь это врач — другое дело, а это темный проходимец, шарлатанствующий Калиостро. К нему идут на свой риск и страх. На суде он может сказать: «Я предупреждаю всех, что мой способ лечения не безопасен». Вы понимаете, дорогой Владимир Васильевич, это уже потустороннее нечто. Здесь нет ни врачебной этики, ни наказуемости, ничего… Разумеется, его можно было бы выслать административным порядком, но у него слишком большие заручки и связи.
— Хорошо… Теперь я знаю, что мне дслать!..
Корещенко заехал к «Александру», купил хлыст из бычачьих жил, просмоленный канифолью, и, спрятав его под пальто, махнул на Конюшенную.
В «конторе» мадам Альфонсин вместо Забугиной сидела уже другая барышня.
— Что вам угодно, месье?
— Я хочу поговорить по делу с господином Антонелли.
— С господином Антонелли? Я сейчас доложу мадам Карнац… Она заведует всем.