— Это будет воля ваша, — обиженно сказал Трофим Агапыч и, не торопясь, уверенно унес твердыми шагами свое крупное, раскормленное тело.
Железноградов — один, не зная, что ему делать, оставаться ли, выйти ли из бассейна. Мягкая, приятным разнеживающим теплом омывавшая его вода теперь казалась колючей, жесткой.
Опять шаги, опять камердинер.
— Барин, вас требуют, непременно, чтобы сейчас вышли.
— Кто меня требует? Кто меня смеет требовать?
— Они так и сказали, скажи, мол, твоему барину, что его требуют немедленно полковник Тамбовцев.
— Полковник Тамбовцев! Давай простыню, халат. Нет, не надо халата.
Чтобы вылезть из глубокого саркофага, надо было высоко занести ногу под острым углом.
И вот Мисаил Григорьевич стоит на мраморе, и вода струйками сбегает по его мягкому, рыхлому телу, а камердинер трет это розовое, теплое тело, мохнатой простыней, и оно вспыхивает красными пятнами.
— Туфли, рубашку…