Другой его поступокъ былъ менѣе невиненъ, хотя свидѣтельствовалъ объ его чрезвычайномъ желаніи угодить мнѣ. Ванъ-Ли слышалъ неоднократно, какъ я жаловался на то, что мнѣ поздно приносятъ съ почты письма и посылки. Каково-же было мое изумленіе, когда въ одно прекрасное утро, я, войдя въ свой кабинетъ, увидѣлъ столъ заваленный грудою писемъ, очевидно только что принесенныхъ съ почты, изъ которыхъ, увы, ни одного не оказалось адресованнымъ на мое имя. Я обратился къ Ванъ-Ли, который съ довольнымъ видомъ открылъ мнѣ этотъ секретъ, указывая на лежащую въ углу кабинета пустую почтовую сумку.
-- Почтальонъ, сказалъ Ванъ-Ли: "Для Ванъ-Ли нѣтъ ни одного письма"! Почтальонъ лгалъ! Почтальонъ негодяй! Ванъ-Ли ночью взялъ у него письма.
Къ счастію, было еще очень рано, и почтальоны не разбирали еще корреспонденцію. Я обратился лично къ начальнику почты, съ просьбой, чтобы онъ не давалъ ходу продѣлкѣ Ванъ-Ли, объясняя, что онъ сдѣлалъ это безъ дурнаго умысла.
Начальникъ согласился и предалъ это дѣло забвенію.
Спустя два года я передалъ изданіе "Полярной Звѣзды" въ другія руки, а самъ снова перебрался въ С. Франциско. Ванъ-Ли сопровождалъ меня. По пріѣздѣ туда я рѣшилъ отдать маленькаго китайца подъ лучшую опеку и поручилъ его одному весьма почтенному миссіонеру, который помѣстилъ его у себя въ школѣ и вообще принялъ въ немъ большое участіе. Нашелся также для бѣднаго сироты и домашній очагъ, въ семьѣ вдовы, единственная дочь которой была немного моложе Ванъ-Ли. Эта маленькая, веселая дѣвочка сумѣла задѣть въ сердцѣ китайца ту нѣжную струну, существованія которой никто до сихъ поръ не подозрѣвалъ.
Время пребыванія въ домѣ вдовы, вблизи маленькой подруги, которую онъ боготворилъ, было самыми счастливыми днями въ жизни Ванъ-Ли. Величайшимъ счастіемъ для него было слѣдовать за ней въ школу и нести ея книжки,-- услужливость, за которую онъ ежедневно получалъ отъ своихъ христіанскихъ сверстниковъ затрещины. Онъ дѣлалъ для нея восхитительныя игрушки: вырѣзывалъ изъ свеклы и моркови несравненныя розы и тюльпаны, дѣлалъ вѣера и змѣйки и съ особенною ловкостью сооружалъ изъ бумаги платья для ея куколъ. Съ своей стороны она охотно играла съ нимъ, пѣла ему пѣсни, подарила ему цвѣтную ленту отъ своей косы, увѣряя, что лента ему очень къ лицу, читала ему сказки, провожала его въ воскресную школу, однимъ словомъ, скрашивала его жизнь какъ умѣла. Спокойно и весело текли дни двухъ маленькихъ друзей: дѣвочки-христіанки съ золотымъ крестикомъ на бѣленькой шейкѣ, и желтаго язычника съ отвратительнымъ божкомъ подъ блузой.
* * *
Долго жители С. Франциско будутъ помнить трагедію, разыгравшуюся въ томъ году. Толпа въ изступленіи бросалась на чужихъ пришельцевъ, по той лишь только причинѣ, что они принадлежали къ иной расѣ, что исповѣдовали иную религію, что имѣли иной цвѣтъ кожи, что они трудились ради куска насущнаго хлѣба за то вознагражденіе, которое имъ предлагали. Рѣзня китайцевъ продолжалась двое сутокъ.
Во время этихъ волненій, я получилъ отъ Гопъ-Синга письмо, въ которомъ онъ просилъ безотлагательно пріѣхать къ нему. Я нашелъ его магазинъ закрытымъ и подъ охраной полицейскихъ. Когда я вошелъ черезъ забаррикадированныя двери въ помѣщеніе, по одному взгляду на Гопъ-Синга, я догадался, что случилось что-то чрезвычайное. Не говоря ни слова, онъ взялъ меня за руку и провелъ въ подвалъ, гдѣ нѣкогда я присутствовалъ на представленіи фокусника Вана.
Несмотря на то, что помѣщеніе было слабо освѣщено, я увидѣлъ на полу какой-то предметъ, прикрытый сукномъ. Когда же я близко подошелъ къ нему, Гопъ-Сингъ быстро сорвалъ сукно -- передъ нами лежалъ вытянувшійся, мертвый... язычникъ Ванъ-Ли. Да, мертвый, побитый камнями на смерть толпою дѣтей-христіанъ на улицахъ C.-Франциско, въ 1869 г.