Когда мистеръ Джонъ Окгерстъ, игрокъ, вышелъ на главную улицу городка Покерфлета утромъ 23го ноября 1850 года, онъ замѣтилъ перемѣну въ ея нравственной атмосферѣ происшедшую за ночь. Два, три человѣка, серіозно разговаривавшіе между собою, замолчали когда онъ подошелъ, и обмѣнялись многозначительными взглядами. Въ воздухѣ замѣтно было какое-то праздничное вѣяніе, которое въ городкѣ непривычномъ къ праздничнымъ впечатлѣніямъ имѣло угрожающій характеръ.
На покойномъ, красивомъ лицѣ мистера Окгерста не выразилось большаго вниманія къ этимъ признакамъ; можетъ-быть ему были извѣстны ихъ причины, но это другой вопросъ. "Вѣрно они кого-нибудь высматриваютъ", разсудилъ онъ; "можетъ-быть меня." Онъ спряталъ въ карманъ платокъ которымъ только-что смахнулъ красную пыль со своихъ новенькихъ сапогъ, и съ полнымъ спокойствіемъ избавилъ себя отъ дальнѣйшихъ догадокъ.
Въ самомъ дѣлѣ городъ "высматривалъ". Въ послѣднее время ему пришлось лишиться нѣсколькихъ тысячъ долларовъ, двухъ цѣнныхъ лошадей и одного изъ первыхъ гражданъ. На него напалъ припадокъ добродѣтельной реакціи, такой же неосновательной и необузданной какъ и поступки возбудившіе ее. Тайный комитетъ рѣшилъ избавить городъ отъ всѣхъ недостойныхъ жителей. Это было сдѣлано навсегда въ отношеніи къ двумъ человѣкамъ которые уже висѣли на вѣтвяхъ сикомора, и временно относительно нѣсколькихъ другихъ подозрительныхъ лицъ которыя были приговорены къ изгнанію. Къ сожалѣнію, я долженъ сказать что нѣкоторыя изъ этихъ послѣднихъ были дамы.
Мистеръ Окгерстъ былъ правъ думая что онъ включенъ въ эту категорію. Нѣкоторые изъ членовъ комитета требовали было чтобъ онъ былъ повѣшенъ ради примѣра и вмѣстѣ съ тѣмъ для того чтобы можно было безопасно вознаградить себя изъ его кармановъ за тѣ деньги которыя онъ выигрывалъ. "Это совершенно несправедливо", сказалъ Джимъ Вилеръ, "позволять этому молокососу изъ Рорингъ-Кампа, совсѣмъ чужому у насъ, обирать наши деньги." Но это узкое мѣстное предубѣжденіе должно было уступить безсознательному чувству справедливости тѣхъ которые имѣли счастіе выиграть у мистера Окгерста. Мистеръ Окгерстъ выслушалъ свой приговоръ со спокойствіемъ философа, и тѣмъ съ большимъ хладнокровіемъ что до него дошли слухи о колебаніи его судей. Онъ не былъ бы настоящимъ игрокомъ еслибы не признавалъ судьбы; и жизнь была, по его мнѣнію, не болѣе какъ невѣрная игра. Вооруженный отрядъ проводилъ изгоняемое зло за предѣлы города. Кромѣ мистера Окгерста, который былъ извѣстенъ за отчаяннаго и хладнокровнаго человѣка и для устрашенія котораго и былъ назначенъ отрядъ, общество изгнанниковъ состояло еще изъ одной молодой особы извѣстной подъ именемъ герцогини, другой которая имѣла прозваніе тетушки Шилтонъ и дяди Вилла, дознаннаго пьяницы и подозрѣваемаго въ воровствѣ. Кавалькада не вызвала никакого замѣчанія у зрителей, и ни одно слово не было произнесено провожавшими. Только когда дошли до канавы обозначавшей границу городскихъ владѣній, начальникъ конвоя обратился къ нимъ съ нѣсколькими словами относившимися прямо къ дѣлу. Изгнанникамъ воспрещалось возвращаться подъ страхомъ смерти. Когда конвой удалился, ихъ долго сдерживавшіяся чувства безпрепятственно вылились наружу. Герцогиня расплакалась, тетушка принялась гнѣвно ворчать, а дядя Виллъ разразился цѣлымъ залпомъ восклицаній. Одинъ только философъ Окгерстъ молчалъ. Онъ спокойно выслушалъ желаніе тетушки задушить кого-то, увѣренія герцогини что она умретъ на дорогѣ, и страшныя проклятія которыми точно палилъ дядя Виллъ на ходу. Съ веселостію свойственною его классу онъ потребовалъ чтобы герцогиня сѣла на его лошадь вмѣсто плохаго мула на которомъ она ѣхала. Но этотъ поступокъ не сблизилъ и не сдружилъ общества.
Дорога въ городокъ Сандибаръ, который представлялъ единственное возможное убѣжище нашимъ эмигрантамъ, лежала черезъ рядъ крутыхъ холмовъ. До него былъ вѣрный день усиленной ѣзды. Была уже глубокая осень, и общество скоро оставило за собою умѣренныя влажныя страны горъ и вступило въ холодный, сухой, сжимающій воздухъ Сьерръ. Тропинка была узка и неудобна. Около полудня герцогиня сползла съ сѣдла на землю, объявила что дальше она не пойдетъ, и общество остановилось.
Мѣсто было необыкновенно дикое и поражающее. Лѣсистый склонъ окруженный съ трехъ сторонъ обрывистыми утесами голаго гранита мягко спускался къ краю другаго обрыва, откуда была видна вся долина. Конечно трудно было бы найти лучшее мѣсто для стоянки еслибъ она была кстати. Но мистеръ Окгерстъ зналъ что они не прошли еще и половины дороги и что ни одежда ихъ, ни запасы не допускали остановокъ. Онъ коротко и ясно указалъ на это своимъ товарищамъ, прибавивъ мудрое замѣчаніе о "безуміи бросать карты пока игра еще не сыграна". Но у нихъ была съ собою влага которая въ этой нуждѣ замѣняла для нихъ пищу, топливо, отдыхъ и предусмотрительность. Несмотря на его увѣщанія скоро они всѣ были подъ ея вліяніемъ. Дядя Виллъ быстро перешелъ изъ воинственнаго настроенія въ какое-то отупѣніе. Герцогиня сдѣлалась вялою, а тетушка захрапѣла. Мистеръ Окгерстъ одинъ стоялъ прислонясь къ утесу и спокойно смотрѣлъ на нихъ.
Мистеръ Окгерстъ не пилъ. Это обусловливалось его занятіемъ которое требовало хладнокровія, безстрастія и присутствія духа и, по его собственнымъ словамъ, онъ находилъ это неудобнымъ. Глядя на своихъ спящихъ товарищей, онъ въ первый разъ глубоко почувствовалъ всю тягость отчужденности связанной съ его презираемымъ промысломъ, все бремя неразлучныхъ съ нимъ привычекъ и пороковъ. Чтобъ отогнать отъ себя мрачныя мысли, онъ вздумалъ заняться чисткою своего чернаго платья, мытьемъ рукъ и лица и другими подобными заботами, всегда составлявшими принадлежность его внимательной опрятности. Мысль о томъ чтобы бросить слабыхъ и жалкихъ товарищей никогда не приходила ему въ голову. Все-таки онъ не могъ не чувствовать недостатка въ томъ возбужденіи которое, странно сказать, было болѣе всего необходимо для спокойнаго хладнокровія которымъ онъ отличался. Онъ смотрѣлъ на угрюмыя стѣны которыя отвѣсно подымались на тысячу футовъ надъ окружавшими его соснами; на грозно нахмуренное небо; на долину внизу, на которую уже спускалась тѣнь.... Вдругъ онъ услышалъ свое имя.
По тропинкѣ тихо поднимался всадникъ. Въ свѣжемъ, открытомъ лицѣ его мистеръ Окгерстъ узналъ Тома Симсона изъ Сандибара, иначе извѣстнаго подъ именемъ "невиннаго младенца". Онъ встрѣтился съ нимъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ за "маленькою партіей" и выигралъ хладнокровно все состояніе простодушнаго юноши, доходившее до сорока долларовъ. Окончивъ игру, мистеръ Окгерстъ отвелъ молодаго спекулятора въ другую комнату и сказалъ ему: "Томми, вы добрый мальчикъ, но вы въ игрѣ ни на грошъ не смыслите; не пробуйте больше играть". Онъ положилъ ему въ руку всѣ выигранныя у него деньги и тихонько вытолкнулъ его за дверь; съ тѣхъ поръ Томъ Симсонъ сталъ его преданнымъ рабомъ. Это слышалось и въ его дѣтски-восторжеввомъ привѣтствіи мистеру Окгерсту. Онъ разказалъ что отправляется въ Покерфлетъ искать счастія. "Одинъ?" -- Нѣтъ, не совсѣмъ одинъ; собственно онъ убѣжалъ съ Пайни Вудсъ. Вѣдь мистеръ Окгерстъ помнитъ Пайни? Что прислуживала за столомъ въ "Домѣ умѣренности" въ Сандибарѣ? Они уже давно дали другъ другу обѣщаніе, но старый Джекъ Вудсъ не соглашается, вотъ они и убѣжали и отправляются въ Покерфлетъ чтобы тамъ обвѣнчаться. А теперь они совсѣмъ истомились. Какъ это хорошо что они напали на такое отличное мѣсто для стоянки, да еще и на общество!
Все это Томъ проговорилъ чрезвычайно быстро, а между тѣмъ Пайни, толстенькая, хорошенькая дѣвушка лѣтъ пятнадцати, выдвинулась изъ-за сосны, за которой она краснѣла украдкой, и подъѣхала къ своему жениху. Мистеръ Окгерстъ рѣдко заботился о мнѣніи другихъ, еще рѣже о приличіяхъ; во теперь онъ смутно сознавалъ что ихъ положеніе не совсѣмъ ловкое. Онъ однако сохранилъ настолько присутствіе духа чтобы толкнуть дядю Вилла, который собирался что-то сказать, а дядя Виллъ оказался достаточно трезвымъ чтобы призвать въ толчкѣ мистера Окгерста высшую силу, не терпящую пренебреженія. Затѣмъ Окгерстъ принялся убѣждать Тома Симсона не останавливаться, но тщетно. Онъ даже указалъ на то что у нихъ не было ни провизіи, ни средствъ къ остановкѣ. Но къ несчастію Томъ отразилъ всѣ эти доводы объявивъ что у него есть еще одинъ мулъ навьюченный провизіей, и указавъ на остатки чего-то въ родѣ шалаша, сплетеннаго изъ вѣтокъ, которые онъ открылъ не далеко отъ тропинки. "Пайни можетъ пріютиться вмѣстѣ съ мистрисъ Окгерстъ", сказалъ Невинный Младенецъ указывая на герцогиню,-- "а я ужь сумѣю устроиться".
Только увѣщательная нога мистера Окгерста спасла дядю Вилла, а то бы онъ разразился раскатами хохота. Но тутъ онъ почувствовалъ необходимость удалиться куда-нибудь подальше вверхъ по горѣ, до тѣхъ поръ пока къ нему не возвратится спокойствіе. Тамъ онъ подѣлился своимъ весельемъ съ высокими соснами, и много имъ пришлось увидѣть гримасъ на его лицѣ, неудержимыхъ движеній ногами и другихъ подобныхъ непристойностей. Возвратившись къ своимъ спутникамъ, онъ засталъ ихъ всѣхъ занятыхъ повидимому дружелюбнымъ разговоромъ, вокругъ огня; такъ какъ въ воздухѣ стало необыкновенно свѣжо и на небѣ нависли тучи. Пайни съ дѣтскимъ одушевленіемъ разказывала что-то герцогинѣ, которая слушала съ участіемъ и оживленностью, какихъ въ ней давно уже не было замѣтно. Томъ съ такимъ же успѣхомъ проповѣдывалъ предъ мистеромъ Окгерстомъ и тетушкой, начинавшею дѣлаться ласковѣе.