Былъ лѣтній день въ Уашингтонѣ. Даже рано утромъ, когда солнце еще наклонно освѣщало лица прохожихъ, было невыносимо жарко. Потомъ всѣ улицы начали болѣзненно блестѣть, какъ расходящіеся лучи другого солнца, Капитолія, на которое нельзя было смотрѣть невооруженнымъ глазомъ. Становилось все жарче, и съ Потомака поднялся туманъ, образовавшій мало по малу на горизонтѣ грозовыя тучи, которыя, однако, разразились въ другой мѣстности, а столицѣ оставили всю туже нестерпимую духоту.
Городъ былъ пустъ. Немногіе остававшіеся въ немъ попрятались отъ ослѣпляющаго свѣта дня въ полутемную прохладу лавки, дома или гостинницы, и изнемогающій отъ испарины чужестранецъ, входившій въ эти святилища, лицезрѣлъ призраки безъ галстуховъ и сюртуковъ, съ вѣерами въ рукахъ, которые, зѣвая, бесѣдовали съ нимъ и тотчасъ засыпали по его уходѣ, Большинство членовъ конгресса и сенаторы уже давно возвратились къ своимъ избирателямъ съ печальнымъ извѣстіемъ, что страна быстро шла въ погибели, или съ радостной вѣстью, что никогда въ республикѣ не обстояло все такъ благополучно, смотря по вкусу избирателей. Нѣсколько министерскихъ дѣятелей все еще оставались въ городѣ, хотя вполнѣ убѣжденные, что они не могутъ ничего сдѣлать по своему, а должны продолжать дѣйствовать по старому. Собраніе образованныхъ, ученыхъ людей, составлявшихъ высшій трибуналъ въ странѣ, также еще засѣдало съ смутной мыслью, что оно обязано заслужить скудное жалованье, назначенное его членамъ экономными основателями республики, и терпѣливо слушало аргументы адвокатовъ, гонорарѣ которыхъ равнялся пожизненному содержанію половины судей. Генеральный атторней и его помощники по прежнему охраняли государственные милліоны отъ корыстныхъ мошенниковъ, получая за это такое вознагражденіе въ годъ, которое ихъ противники постыдились бы дать за одну рѣчь адвоката. Небольшая, постоянная армія министерскихъ чиновниковъ, безпомощныхъ жертвъ самой безсмысленной, идіотской, административной дисциплины, когда-либо видѣнной на свѣтѣ, бездѣйствовала, такъ какъ эта дисциплина всецѣло была основана на капризахъ, глупостяхъ, трусости и тираніи. Эти непонятныя явленія объяснялись тѣмъ, что всѣ правительства и партіи одинаково упорно старались пригнать одежду, сшитую нашими предками, къ юной великой націи. Вездѣ были заплатки и дыры; по мѣстамъ локти и колѣнки выбивались въ наружу, а все же партія, имѣвшая власть, и партія, стоявшая въ оппозиціи, могли только чинить, штопать и даже иногда въ бѣшенномъ отчаяніи предлагать ампутацію тѣхъ ненужныхъ членовъ общественнаго тѣла, которые упорно выростали изъ короткой, узкой, дѣтской одежды.
Это былъ городъ противорѣчій и абсурдовъ. На одномъ концѣ возсѣдалъ отвѣтственный хранитель военной чести и мужества великой націи, который не могъ выдавать слѣдуемаго его воинамъ жалованія прежде, чѣмъ политическія партіи не покончатъ какія-то себялюбивыя распри. Рядомъ находился другой министръ, должность котораго, повидимому, состояла въ томъ, чтобъ давать другимъ странамъ самое ложное понятіе о республикѣ, посылая ея представителями самыхъ недостойныхъ ея гражданъ-политиковъ и то лишь когда избирателя признавали, что они недостойны представлять ихъ въ конгрессѣ или сенатѣ. До высоты этого національнаго абсурда доходилъ только другой абсурдъ, въ силу котораго отставной политикъ находился въ продолженіи 4-хъ лѣтъ во главѣ учрежденія, долженствовавшаго поддерживать честь флага всей націи на океанахъ, хотя онъ никогда не бывалъ въ морѣ, повиновался приказаніямъ начальника, столь-же мало смыслящаго въ этомъ спеціальномъ дѣлѣ, какъ и онъ, и состоялъ подъ контролемъ конгресса, видѣвшаго въ немъ только политика. Далѣе возвышалось еще одно министерство, столь громадное и разнообразное по своимъ занятіямъ, что немногіе изъ дѣйствительно способныхъ, практическихъ дѣятелей страны взяли бы на себя тяжелую отвѣтственность руководить этимъ чудовищнымъ вѣдомствомъ за сумму въ десять разъ большую, чѣмъ та, которую отпускали на его содержаніе, а совершеннѣйшая въ мірѣ конституція вручала управленіе этимъ учрежденіемъ людямъ, смотрѣвшимъ на свои мѣста лишь какъ на подножку для дальнѣйшихъ успѣховъ. Наконецъ, существовало и еще министерство, глава котораго несъ титулъ и отвѣтственность казначея великой страны или хранителя ея кошелька, но который также получалъ такое содержаніе, какое постыдился бы частный банкъ дать своему директору. Но самымъ величайшимъ абсурдомъ былъ обычай отъ времени до времени обращаться къ державному народу съ вопросомъ: не угодно ли ему высказать, что вся эта система противорѣчій и абсурдовъ была совершеннѣйшей формой совершеннѣйшаго государственнаго правленія? и державный народъ, единогласными устами своего представительства, администраціи и поэзіи, отвѣчалъ утвердительно.
Даже пресса поддерживала великую систему абсурдовъ. Для газетъ одной партіи было ясно, какъ день, что страна пойдетъ къ чорту, если духъ отцовъ республики не воскреснетъ въ дѣтяхъ, а для газетъ враждебнаго лагеря было не менѣе очевидно, что только возвращеніе къ буквѣ конституціи, данной отцами, можетъ спасти страну. Всѣ соглашались что существовавшая система правленія была величайшая, лучшая, совершеннѣйшая, и жаль было только, что она подверглась убійственнымъ набѣгамъ чудовищной гидры, именуемой "Кружкомъ". Происхожденіе этой гидры было покрыто мракомъ, производительность ея была изумительная, а прожорливость сверхъестественна, хотя желудокъ ея переваривалъ все чрезвычайно скоро и легко. Она все окружала мрачной тайной, все отравляла ядомъ недовѣрія. Она проникала даже въ частную и общественную жизнь; были кружки между слугами, между учениками въ школахъ, между пріятными, красивыми юношами, отбивавшими у насъ, зрѣлыхъ мужей, всѣ милости прекраснаго пола, наконецъ, между нашими кредиторами, которые уничтожали нашъ кредитъ и доводили насъ до несостоятельности. Однимъ словомъ, все, что было дурнаго, гибельнаго въ политическихъ, общественныхъ и частныхъ дѣлахъ, происходило отъ сосредоточенія силъ въ меньшинствѣ противъ большинства, того могучаго современнаго явленія, которое извѣстно подъ названіемъ "кружка".
Въ этотъ жаркій, лѣтній день, въ одномъ изъ нумеровъ второстепенной гостинницы Уашингтона, достопочтенный мистеръ Пратъ Гашвиллеръ, членъ конгресса, сидѣлъ за письменнымъ столомъ. Нѣкоторые толстые, жирные люди не могутъ снять галстуха или растегнуть рубашки, чтобъ не казаться совершенно неприличными. Такъ и мистеръ Гашвиллеръ, безъ сюртука и въ однихъ панталонахъ, представлялъ зрѣлище вполнѣ нескромное. Однако, когда кто-то постучался въ дверь, онъ, не колеблясь, сказалъ: "войдите" и пододвинулъ къ себѣ корректурные листы своей предстоящей парламентской рѣчи. При этомъ чело депутата глубокомысленно отуманилось.
Вошедшій взглянулъ правымъ глазомъ на Гашвиллера, какъ на стараго знакомаго, а лѣвымъ пристально посмотрѣлъ съ иронической улыбкой на бумаги, лежавшія да столѣ.
-- Вы заняты? сказалъ онъ.
-- Да, отвѣчалъ членъ конгресса:-- я исправляю мою рѣчь. Проклятые наборщики всегда врутъ; вѣроятно, я пишу неразборчиво.
Еслибъ почтенный депутатъ прибавилъ, что онъ писалъ нетолько неразборчиво, но и неграматно, то онъ былъ бы ближе къ истинѣ. Впрочемъ, въ настоящемъ случаѣ, эти качества почтеннаго мистера Гашвиллера не имѣли никакого отношенія къ его рѣчи, такъ какъ ее сочинилъ и написалъ бѣдный молодой человѣкъ, по имени Дабсъ, и весь трудъ Гашвиллера при чтеніи корректуры заключался въ вставкѣ тамъ и сямъ безъ смысла и основанія, словъ: "анархія", "олигархія", "сатрапъ", "око Аргуса", и т. д.
Незнакомецъ видѣлъ все это лѣвымъ глазомъ, но правымъ любезно улыбался. Онъ снялъ со стула сюртукъ и жилетъ Гашвиллера и, придвинувъ его къ столу, сѣлъ.