Он нарезал кусками тонкую папиросную бумагу разных цветов -- и в его руках мгновенно запестрели разноцветные бабочки. В правой руке у него вдруг очутился веер, а в левой поднос. Он осторожно взмахнул веером раз, другой. Бабочки, лежавшие кучей на подносе, зашевелились, расправили крылья. Он взмахнул сильнее -- несколько бабочек вспорхнули и полетели по комнате. Взмахи веера становились все чаще и чаще - и вся комната наполнилась пестрым роем летающих бабочек. Они носились взапуски туда и сюда, присаживались на головы бронзовых идолов, сидевших по углам, и вновь подымались. Красная бабочка опустилась на колени к судье, он попробовал ее словить. Не тут-то было: бабочка, точно живая, ускользнула из-под его рук и запорхала над нами.
А Ванг между тем вытаскивал из шляпы цыплят, вытягивал из рукава бесконечные полосы шелка, глотал ножи, выворачивал себе руки и ноги. Но самый замечательный фокус он припас для конца представления.
Он очертил мелом круг на полу и предложил нам как можно внимательнее осмотреть очерченное место. Мы и смотрели и щупали, -- но ничего не нащупали и не увидели, кроме самого обыкновенного асфальта. Когда мы уселись, он вежливо попросил, не даст ли ему кто носовой платок. Я сидел ближе всех и протянул ему свой. Он разостлал платок, прикрыл его шелковой материей, а сверху положил еще шаль. Потом присел на корточки и. равномерно покачиваясь, затянул какую-то тоскливую, однообразную песню.
Свечи гасли одна за другой -- только две свечи продолжали гореть наверху. В их тусклом свете торчала уродливая голова сидевшего в углу идола. Слышен был слабый запах опиума. С улицы доносился мерный бой часов -- иногда грохотала проезжавшая мимо повозка. Мы сидели в каком-то оцепенении, завороженные пением Ванга. По телу пробегала дрожь, становилось жутко, и мы тревожно переглядывались друг с другом.
Вдруг Гоп-Синг встал и молча указал на середину шали. Под шалью что-то было. Она как будто вздувалась и все выше и выше приподымалась над полом. Тоскливое пение звучало все громче и громче. Ванг отирал пот с лица. Неизвестный предмет выростал, и под шалью ясно выступили очертания детской фигурки.
Чиновник и фабрикант побледнели.
Пение вдруг оборвалось. Ванг быстрым движением сдернул оба покрывала -- и глазам нашим представился крошечный китайчонок, мирно спавший на моем носовом платке.
Опомнившись, мы принялись неистово хлопать в ладоши. Ванг раскланивался с улыбкой. Шум разбудил ребенка: он приоткрыл глазки и стал сосать свои смуглые кулачки.
Ванг снова накрыл ребенка шалью. Шаль стала медленно опускаться. Когда Ванг скинул ее -- на полу уже ничего не было, ребенок исчез так же таинственно, как появился.
Гоп-Синг вернул мне носовой платок, а я тихонько спросил его: