Между тѣмъ критика была врядъ ли основательна, такъ какъ м-съ Аргальсъ хотя и обходила кровати паціентовъ, время отъ времени изрекая нѣкоторыя обязательныя фразы, но большею частію дѣлая такія замѣчанія, которыя показывали въ ней безусловное пониманіе нуждъ и потребностей больныхъ людей.
Вмѣстѣ съ тѣмъ, она вовсе не проявляла такого болѣзненнаго отвращенія къ грубости, какого боялся добрый пасторъ, хотя и живо унимала грубыя выходки. Больные люди слушали ее не то съ агрессивнымъ, не то съ веселымъ интересомъ и съ такимъ чувствомъ, точно они принимаютъ горькое, но полезное лекарство. Только дойдя до крайней кровати, она натолкнулась на нѣчто неожиданное.
Кровать эта была занята тощимъ человѣкомъ съ длинными бѣлыми усами и лицомъ, изможденнымъ болѣзнью и внутренней борьбой. Какъ только раздались ея шаги, онъ повернулся къ ней, приподнялся на локтѣ и пристально поглядѣлъ ей въ лицо.
-- Кэтъ Говардъ... клянусь Богомъ!-- проговорилъ онъ шопотомъ.
Несмотря на свое каменное самообладаніе, женщина вздрогнула, торопливо оглядѣлась и наклонилась въ больному.
-- Пендльтонъ!-- сказала она такимъ же шопотомъ:-- ради самого неба! Что вы тутъ дѣлаете?
-- Умираю,-- мрачно отвѣчалъ онъ:-- что же тутъ другого дѣлать!
-- Но какъ вы сюда попали?
-- По вашей милости и по милости вашей дочери,-- отвѣчалъ полковникъ, въ изнеможеніи опускаясь на подушки.
-- Я не понимаю васъ. Вы отлично знаете, что у меня нѣтъ дочери. Вы отлично знаете, что я сдержала слово, которое дала вамъ десять лѣтъ тому назадъ, и что я такъ же умерла для нея, какъ и она для меня.