Миссисъ Уайнъ не могла, конечно, краснѣть, такъ какъ ея природная кожа была навѣки скрыта отъ глазъ смертныхъ; а въ нравственномъ отношеніи она была непроницаемѣе носорога. Она нисколько, повидимому, не конфузилась того, что скомпрометировала меня въ глазахъ моихъ знакомыхъ своей непростительной уловкой, и я сознавалъ, что стыдить ее, значило бы бросать горохъ объ стѣну. Поэтому я обращался съ ней съ холодной сдержанностью и старался только не оставаться съ ней наединѣ. Но нечего и говорить, что она съумѣла обойти меня и тутъ, какъ только нашла это нужнымъ. Она изловила меня на лѣстницѣ, когда я шелъ въ курительную комнату во второй вечеръ послѣ своего пріѣзда и, нѣжно взявъ меня за руку, сказала тономъ кроткаго упрека:
-- Вы на меня сердитесь? Чѣмъ я васъ прогнѣвала?
-- Я не гнѣваюсь, миссисъ Уайнъ,-- отвѣчалъ я,-- но такъ какъ вы завели объ этомъ рѣчь, то сознаюсь вамъ, что мнѣ было непріятно ваше... какъ бы помягче выразиться... сообщеніе о Джемсѣ Уайнѣ.
-- Но я право же не солгала вамъ, -- захохотала она.-- Онъ право же былъ боленъ. Оказалась простая простуда, но вѣдь она могла помѣшать ему пріѣхать. И я совсѣмъ не жалѣю, что ошиблась. Я не люблю Джемса... мы съ нимъ никогда не ладили. Для меня было гораздо пріятнѣе видѣть васъ на его мѣстѣ. Вы должны были бы чувствовать себя польщеннымъ,-- прибавила она съ убійственной улыбкой.
-- Но я не чувствую себя польщеннымъ, -- мрачно отрѣзалъ я, считая за лучшее быть откровеннымъ.-- Я не люблю, когда меня водятъ за носъ.
-- О! какой вы невѣжа!-- вскричала она, смѣясь и хлопая меня по рукамъ своимъ вѣеромъ.-- Я не буду съ вами разговаривать до тѣхъ поръ, пока вы не станете любезнѣе.
И отвернувшись отъ меня, побѣжала по лѣстницѣ съ безпечной граціей молоденькой дѣвушки.
Все это прекрасно. Но еслибы своей невѣжливостью я могъ заставить ее выполнить угрозу и не разговаривать со мною, то я согласился бы быть невѣжливымъ съ нею до скончанія вѣка. Но, увы! она не сдержала своей угрозы. Напротивъ! Она постоянно заговаривала со мной и высказывала такія поразительныя вещи, что моя кузина, сначала потѣшавшаяся надъ ней, начинала приходить въ негодованіе. Послушать ее, выходило такъ, что я и дневалъ, и ночевалъ въ ея лондонскомъ домѣ, маленькомъ домикѣ на Майферѣ, который она нанимала нѣсколько лѣтъ сряду, а теперь собиралась сдать, по моему, какъ она утверждала, совѣту.
-- Конечно, мнѣ было бы тяжело оставаться одной въ домѣ, гдѣ я была такъ счастлива съ моей бѣдной дѣвочкой,-- жеманилась она:-- конечно лучше мнѣ перемѣнить обстановку. Куда я дѣнусь и что буду дѣлать -- рѣшительно не знаю, но мой дорогой и добрый другъ (такъ ей угодно было величать вашего покорнаго слугу, читатель) обѣщалъ пріискать для меня жилище.
Теперь справедливо, что въ бытность свою въ Лондонѣ она говорила мнѣ, что намѣревается перемѣнить квартиру и просила сообщить ей, если я услышу о чемъ-нибудь для нея подходящемъ; но впечатлѣніе отъ ея словъ получалось совсѣмъ не такое, и моя кузина естественно должна была заключить, что, или я намѣреваюсь жениться на миссисъ Уайнъ, или же насмѣялся надъ ея привязанностью. Изъ этихъ двухъ вещей, послѣдняя была бы, безъ сомнѣнія, для нея пріятнѣе; но въ обоихъ случаяхъ она имѣла право посматривать на меня съ состраданіемъ, чуждымъ всякаго уваженія, и она не преминула мнѣ дать это замѣтить