Здесь любопытно чисто чеховское вуалирование смысла сцены словечком "почему-то". Совершенно ясно, что Левинсону было приятно видеть после Мечика Бакланова, потому что Мечик -- нудный интеллигент, а Бакланов -- крепкий партизан. Но для большей загадочности и "художественности" этот прямой смысл эпизода скрыт словечком "почему-то".
Таких "почему-то", "где-то", "когда-то" у Фадеева неисчислимое количество, и все они целиком взяты из Чехова. Но если у Чехова они были необходимым приемом, усиливающим впечатление о смутном состоянии тех интеллигентских душ, о которых писал Чехов, то у Фадеева, который живописует не интеллигентов, а партизан, этот прием более чем неуместен.
Происходит чрезвычайно нелепая история. Наша пролетлитература, желая как-то уйти от плакатного изображения активной части нашего общества, пытается дать ее в так называемом "живом" изображении. Живое изображение сводится к тому, что о людях начинают говорить не ясным прямым языком, а туманно и неясно, выявляя главным образом бессознательно движения и переживания этих людей. Получаются "какие-то" люди, "почему-то" оказавшиеся крупными деятелями в деле, смысла которого они не знают и не понимают. Получается формула: "Хоть он и пьяница и вор, а все-таки строитель социализма".
Нашим пролетписателям кажется, что в этом противоречии между результатами дела, которое делает человек, и его внутренним содержанием и заключается смысл показа живого человека.
Отрицательное поведение плюс положительные результаты -- в этом пролетписатели пытаются найти способ уйти от агитки.
На самом деле это никакой не путь, а бессмысленная путаница, и в результате этой путаницы получается обратный эффект.
Интерес к делу, к положительным результатам отпадает, и остается только интерес к отрицательной фигуре деятеля. Поэтому наша современная литература все больше дает нам так называемых "живых" людей, то есть пьяниц, взяточников, растратчиков, и все меньше дает нам представления о том живом деле, которое у нас делается.
Совершенно ясно, что уход от голой агитки -- это уход от живописания людей к живописанию дела. Это единственно верный путь.
Нужно поставить перед литературой задачу: давать не людей, а дело, описывать не людей, а дело, заинтересовать не людьми, а делами. Мы ценим человека не по тому, что он переживает, а по той роли, которую он играет в нашем деле. Поэтому интерес к делу для нас основной, а интерес к человеку -- интерес производный.
Если даже и стоит сейчас вопрос о том, как воспитать людей для нашего дела, то это не значит, что мы переносим центр внимания на человека как такового. Формула Горького "Человек -- это звучит гордо" для нас совершенно негодна, потому что человек -- это может звучать подло, гадко, в зависимости от того, какое дело он делает.