Говорят, Тургенев на горячие хвалы таланту Крылова сказал смеясь: "Увидим, что скажет потомство". Последнее слишком много говорило о басне "Водолазы", путаясь в неудачной защите её. Один Стоюнин прямо и просто, не мудрствуя лукаво, определил её значение. "Здесь высказывается странный взгляд на науку", замечает Стоюнин, "в которой баснописец хочет видеть какую-то гибельную глубину, забывая, что наука развивает только истину, а она несет лишь добро и свет людям".
Но во времена Крылова "кидали в один мешок Наполеона и Монтескье, французскую армию и французские книги". Французское влияние было однако так сильно, что ему покорялись сами враги. Батюшков, бывший под стенами Парижа и потом в самом Париже с победоносною русской армией, клеймит французов именем вандалов, но, пожив в Париже, с восторгом пишет об Академии и даже о народе: "После посещения Лувра", говорить он, "как от беседы мудрого мужа и милой, умной женщины лучшим возвращаешься". Конечно, это не похоже на впечатления тех, что возвращались из-за границы, "изрыв весь задний двор" и не увидав ничего хорошего. На том же празднике, в день открытия Библиотеки, читал речь Гнедич и тоже громил французский язык -- "язык врагов наших, который русские должны забыть", говорил он. "Ah, que c'est beau" ("прекрасно"), заметил кто-то из публики соседу, а этот отвечал: "Oui, mais ce n'est pa possible" (да, прекрасно, но это невозможно). У самого Гнедича в этом яростном гневе против языка сказалась лишь одна его театральность. "Путаница идей не знала пределов". Неумеренное поклонение сменилось столь же неумеренной враждой. В ослеплении гневом просвещенные люди разбивали драгоценный сосуд, который едва успели прибрести. Письмо Батюшкова к Гнедичу говорит ясно об этой путанице понятий: "Ужасные поступки вандалов в Москве расстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством". Но Крылова, собственно, путаница эта не коснулась. Напротив, сила убеждения и цельность натуры сказались в самых его ошибках. Если и он смешивал армию, революцию и философов, то это было следствием отчасти пробелов в его образовании и развитии, отчасти же патриархальности его натуры. Впрочем сами французы, в особенности эмигранты, приписывали революцию Вольтеру. Многие из них говорили: "это все негодяи-философы наделали". Удивительно ли, что в прибавлениях к "Русскому Инвалиду" появлялись такого рода афиши:
"Хвала Богу! Победа. Да здравствует император! Пламенник революции угасает".
Таким образом связывали гибель Наполеона, бывшего в то время законным императором французов, с гибелью давно уже забытой революции.
Академик Грот и многие другие старались оправдать Крылова в том, что он написал в 1817 году басню "Сочинитель и Разбойник", в которой "посадил в ад Вольтера". Но лучше всех определил значение этой басни Гоголь, отрицая отношение её к Вольтеру. "В ней Крылов укоряет писателя, избравшего развратное и злое направление", говорит он: -- в этом смысле, конечно, басня не может относиться к философу и ученому, а только к писателю, торгующему своим талантом и умом; к тому, кто ради своекорыстного расчета сеет в обществе вражду и взаимную неприязнь к тем "разбойникам пера", кого бичевал покойный наш сатирик, тоже воспитанный на баснях Крылова. В ушах этих людей вечно пусть раздаются слова:
"Смотри на злые все дела
И на несчастия, которых ты виною".
Крылова упрекали за строгий суд над собратом-писателем. Скорее здесь, в этой басне, сказались те же добродушие и терпимость Крылова. Он предоставляет наказание высшему суду, что не зависит от мнения и волн человека. Этот суд не страшен тому, кто чист душою, тогда как наш суд и наказание не всегда справедливы, в особенности там, где не сходятся в убеждениях.
* * *
Живя в своей квартире, в Публичной Библиотеке, Крылов мало-по-малу совершенно обленился. Большею частью проводил он время на диване, оставляя его лишь для выездов на обеды к Оленину, графу Строганову, или в английский клуб. В клубе после обеда он играл в карты, или смотрел игру на биллиарде и держал пари за игроков. Поздно ночью возвращался в свою холостую квартиру, и только с летами стал ложиться в постель все раньше и раньше. В доме Олениных добрейшая из женщин, Елизавета Марковна, кормила на убой своего "Крылочку", а после обеда он засыпал в своём кресле. "Свое кресло" было у него, кажется, везде, где он только бывал. Так спокойно ему жилось. Если что причиняло еще ему иногда беспокойство, так это -- его слава, требуя от него иногда писем или визитов в ответь на хвалы и просьбы. После выхода в свет издания басен 1816 года, посыпались на его голову почести, хвалы и награды... От императрицы Елизаветы Алексеевны получил он бриллиантовый перстень; различные учения и воспитательные учреждения присылали ему дипломы и выбирали почетным членом. Вельможи приглашали на маскарады и обеды.