Въ "Гамлетѣ" Шекспиръ тоже выводитъ на сцену идеалиста, поставленнаго въ противную его воззрѣніямъ среду и видящаго предъ собою задачу, которая ему не по силамъ и подъ тяжестью которой онъ погибаетъ. И здѣсь дѣло идетъ тоже о цареубійствѣ. Брутъ убиваетъ Цезаря, который замѣнялъ ему отца, Гамлету предстоитъ отомстить за смерть своего отца. Оба считаютъ себя призванными снова поставить на надлежащій путь время, которое выбито изъ своей колеи. Но Бруту его неразрѣшимая задача представляется возможною; Гамлетъ чувствуетъ, что задача, на него возложенная и въ которой онъ признаетъ долгъ, ему не по силамъ. Брутъ ошибается въ своемъ предположеніи о возможности выполненія, точно также, какъ поступаетъ неправильно въ выборѣ своихъ средствъ; Гамлетъ смотритъ на дѣло теоретически гораздо яснѣе, но такъ какъ у него не хватаетъ силы рѣшиться, то ему не удается также и составить планъ своихъ дѣйствій. И тотъ, и другой -- натуры глубоко нравственныя, съ сердцами мягкими и нѣжными. Брутъ надѣленъ самообладаніемъ и энергіею, которыхъ не достаетъ Гамлету; Гамлетъ -- болѣе глубокимъ пониманіемъ связи вещей и того, что происходитъ въ его совѣсти -- свойствами, которыхъ лишенъ Брутъ.
Въ "Юліѣ Цезарѣ" относящійся къ времени историческій интересъ сохраняетъ свою силу рядомъ съ интересомъ общечеловѣческимъ. Въ "Гамлетѣ" проблема взята въ ея самомъ обширномъ, міровомъ значеніи и представлена съ неистощимою для всѣхъ будущихъ временъ глубиною. Что изъ пережитого Шекспиромъ въ его прошедшемъ и переживавшагося въ настоящемъ вызвало то настроеніе, изъ котораго родился "Гамлетъ", какіе моменты дали поэту поводъ здѣсь спуститься въ тайники своей собственной души еще глубже, чѣмъ спускался онъ до тѣхъ поръ -- это, быть можетъ, останется тайною навѣки.
И тайною останутся также до извѣстной степени характеръ Гамлета и то, что составляло собственно цѣль поэта. Если Гёте въ "Вильгельмѣ Мейстерѣ" и далъ ключъ къ разрѣшенію проблемы, то мы все-таки, повидимому, не проникли дальше его во внутренность святыни. Само собою разумѣется, что я не стану здѣсь къ безчисленному множеству комментаріевъ "Гамлета" присоединять наскоро и свой новый. Позволю себѣ только высказать, какъ мое твердое убѣжденіе, что сдѣланное Гёте объясненіе проблемы "Гамлета", хотя и оставляетъ многое неразъясненнымъ, всетаки правильно обозначило границы, въ которыхъ заключенъ центръ тяжести проблемы. Когда Гёте говоритъ о Гамлетѣ и его задачѣ: "отъ него требуютъ невозможнаго -- невозможнаго не само по себѣ, а только того, что для него невозможно", то этимъ онъ съ возможною точностью намѣчаетъ тонкую линію, которой должно держаться изслѣдованіе и отъ которой оно такъ любитъ отдаляться. Что касается новѣйшихъ толкованій, напр. Вердера, который усматриваетъ рѣшающій моментъ трагическаго конфликта въ фактическихъ препятствіяхъ выполненію задачи Гамлета, и по мнѣнію котораго дѣло идетъ здѣсь о томъ, чтобы въ одно и то же время наказать убійцу-узурпатора Клавдія и дать міру стоящее выше всякихъ сомнѣній и юридически достаточное доказательство его вины,-- что касается этого и подобныхъ ему толкованій, то о нихъ я замѣчу одно -- что Шекспиръ очевидно и не думалъ о чемъ-либо въ этомъ родѣ, ибо онъ упорно не пользуется ни однимъ изъ представляющихся ему удобныхъ случаевъ высказать такую цѣль. Нигдѣ не показываетъ онъ намъ Гамлета занятаго дѣйствительнымъ обсужденіемъ своей задачи, объясненіемъ того, что составляетъ собственно ея содержаніе, ея важности, находящихся въ его распоряженіи средствъ выполнить ее, сопряженныхъ съ этимъ дѣломъ затрудненій. И во всякомъ случаѣ я очень твердо убѣжденъ, что неправиленъ методъ, по которому вещи, умышленно или неумышленно оставляемыя Шекспиромъ въ темнотѣ, не только стараются освѣтить, но еще подвергаютъ микроскопическому анализу и дѣлаютъ исходною точкою изслѣдованія. То, что Шекспиръ находитъ нужнымъ высказать, онъ обыкновенно высказываетъ довольно ясно; а что онъ умалчиваетъ, то по всей вѣроятности признавалъ онъ несущественнымъ, и такимъ поэтому должно оно оставаться и для насъ.
Центръ тяжести проблемы "Гамлета" долженъ такимъ образомъ лежать конечно въ характерѣ героя, въ томъ видѣ, какимъ его сдѣлали страшныя событія, предшествовавшія драматическому дѣйствію и какимъ онъ развивается далѣе, въ виду предстоящей ему задачи, предъ нашими глазами. Но этотъ характеръ, хотя и прозрачный, такъ однако глубокъ, что никто еще до сихъ поръ не проникнулъ взоромъ на дно его.
Гамлетъ остается тайною, но тайною, неодолимо привлекательною вслѣдствіе нашего сознанія, что это не искусственно придуманная, а имѣющая свой источникъ въ природѣ вещей, тайна. Вы чувствуете внутреннюю правду этого характера, хотя и отчаиваетесь когда-нибудь объяснить его вполнѣ, до послѣдней черты. И что самое главное -- чувствуется общечеловѣческое, типическое въ образѣ Гамлета: такъ, какъ онъ, или хотя подобно тому, вѣдь всѣ мы хотя иногда думали и чувствовали, дѣйствовали, или вѣрнѣе, бездѣйствовали. Внутренній конфликтъ въ его широчайшемъ, обнимающемъ все человѣчество, значеніи, изображенъ здѣсь съ несравненною правдивостью и съ самыми реалистическими подробностями. Въ этомъ заключается особенная прелесть "Гамлета" между главными трагедіями Шекспира. "Отелло", "Макбетъ", "Лиръ" не менѣе глубоки, не менѣе широко задуманы, не менѣе драматичны,-- въ этомъ отношеніи онѣ даже отчасти превосходятъ "Гамлета". Но такое психологическое во всѣхъ отдѣльныхъ частностяхъ изображеніе, такое обиліе подмѣченныхъ въ природѣ человѣческихъ чертъ, такую массу и тѣхъ чертъ, которыя заставляютъ насъ спускаться въ глубину нашего собственнаго духа -- все это мы находимъ только въ "Гамлетѣ". Высшій реализмъ, даже натурализмъ производитъ здѣсь высшее поэтическое дѣйствіе -- конечно только потому, что это примѣненный къ самому идеальному предмету реализмъ именно Шекспира, который своего Гамлета щедрѣе, чѣмъ всякаго другого героя до него и послѣ него, надѣлилъ скрытыми на днѣ его собственной души сокровищами.
"Отелло" принадлежитъ къ тѣмъ трагедіямъ, въ которыхъ герой во всю первую половину пьесы, до кульминаціоннаго пункта, играетъ больше пассивную, чѣмъ активную роль -- какъ и не можетъ быть иначе въ трагедіи ревности. Но тѣмъ рѣшительнѣе его собственный поступокъ, подготовляющій почву, на которой можетъ зародиться его ревность, т.-е. похищеніе Дездемоны; тѣмъ рѣшительнѣе его собственный поступокъ, вызывающій трагическую катастрофу; и къ этому послѣднему вынуждаетъ его исключительная сила господствующей страсти -- и притомъ страсти ужаснѣйшей, съ бѣшенымъ тиранствомъ разрушающей его душу. И нельзя упускать изъ виду, что узелъ драматическаго конфликта лежитъ здѣсь всецѣло въ характерѣ героя. Вліяніе, пришедшее извнѣ, ограничилось интригою -- правда, поведенною съ дьявольскою хитростью -- Яго. Немного бы больше знанія людей, немного бы болѣе проницательности, сколько-нибудь хладнокровія -- и Отелло разорвалъ бы накинутую на него цѣпь. Обратимъ вниманіе и здѣсь, что Шекспиръ неоднократно, и притомъ именно въ своихъ сильнѣйшихъ трагедіяхъ, ставитъ трагическую страсть, необходимо вытекающую изъ натуры героя, въ рѣзкую противоположность съ этой самой натурой. Ревность Отелло, его ни на чемъ не основанное подозрѣніе объясняется не только извѣстною умственною ограниченностью, но и существенно его открытою, благородною, довѣрчивою натурой. Чуждый самъ всякаго притворства, онъ не видитъ притворства и въ Яго. И именно потому, что вспыхнувшая въ немъ страсть противоположна его натурѣ, она и можетъ оказывать на нее это страшно разрушительное дѣйствіе.
То же самое наблюдаемъ мы и въ "Макбетѣ". Въ этой драмѣ Шекспиръ поставилъ себѣ одну изъ труднѣйшихъ задачъ, за разрѣшеніе которыхъ когда-либо брался поэтъ. До этихъ поръ его трагическіе герои были такого рода, что каждый изъ нихъ могъ сказать о себѣ, какъ сказалъ впослѣдствіи Лиръ:
"J am а man, more sinn'd against, tlian sinning,-- т.-e. "Я человѣкъ, относительно котораго грѣшили больше, чѣмъ грѣшилъ онъ самъ". Къ Макбету, цареубійцѣ, похитителю короны, кровожадному тирану, эти слова непримѣнимы. Какъ могъ Шекспиръ рѣшиться сдѣлать героемъ трагедіи такую личность, какъ Макбета? Какъ удалось ему возбудить къ этому герою сочувствіе, состраданіе зрителя? Изумительно великое искусство, съ которымъ Шекспиръ, пренебрегая всякими внѣшними вспомогательными средствами, всякими мелкими ухищреніями, приводитъ проблему въ ея простѣйшую, труднѣйшую и глубочайшую форму и разрѣшаетъ въ глубинѣ. Онъ устраняетъ всякую такую изъ найденныхъ имъ въ источникѣ этой трагедіи чертъ, которая могла бы скрасить, отчасти оправдать поступокъ Макбета, тотъ роковой поступокъ, изъ котораго истекаютъ всѣ остальные -- убійство Дункана. И это дѣлаетъ онъ не посредствомъ только умолчанія; нѣтъ, онъ ясными словами говоритъ, что Дунканъ былъ самый кроткій, самый справедливый государь который осыпалъ Макбета почестями, въ доказательство своего распоряженія пріѣхалъ къ нему въ гости и съ полнымъ довѣріемъ проводитъ ночь подъ его кровлей; онъ говоритъ намъ очень опредѣлительно, что повидимому все заставляетъ Макбета съ ужасомъ отступить отъ его злодѣянія, что къ этому поступку не влечетъ его ничто, кромѣ честолюбія. Это говоритъ онъ намъ -- и притомъ устами самого Макбета. Макбетъ самъ обвиняетъ себя передъ нами; онъ ставитъ трагическую проблему во всей ея ужасной ясности -- и именно этимъ даетъ уже ея разрѣшеніе. Ибо изъ того, что Макбетъ является самъ себѣ обвинителемъ уже до совершенія убійства, что онъ не дѣлаетъ ничего для оправданія себя передъ самимъ собою, что полный мукъ и ужаса обнажаетъ онъ свой кинжалъ и направляется къ спальнѣ Дункана -- изъ этого видимъ мы, что это не натура холоднаго убійцы, а жертва сильной страсти, совершенно овладѣвшей его живою фантазіею и рисующей ему мрачныя картины, которыя страшнѣе дѣйствительности -- страсти, держащей его подъ своими чарами, отъ которыхъ онъ старается освободиться посредствомъ своего поступка. И эта страсть, честолюбіе, истекающая изъ справедливаго самосознанія этой героической натуры, натуры даже истинно царственной, разжигаемая предсказаніемъ вѣдьмъ, питаемая вліяніемъ его жены -- эта страсть постепенно доходитъ до крайняго предѣла и проявляется въ такомъ видѣ, который рѣзко противоположенъ его героической натурѣ и разрушаетъ ее до основанія.
Грандіозно и потрясающимъ образомъ выражается наивность, которую придалъ Шекспиръ своему герою, въ словахъ Макбета послѣ появленія тѣни Банко:
. . . . . . . . . . .Кровь проливали