На другой день Пасхи, рано поутру, звон колоколов и пальба из пушек возвестили о крестном ходе. Толпы поселян показались на высотах; одни поднимались выше в горы, другие спускались в долины. Один приход делал посещения другому по очереди. Мальчики в белых одеждах, украшенных цветочными венками, от каждого прихода несли крест на длинном древке, также увитом цветами. Под крестом привязан был российский флаг первой дивизии; но кроме сего других образов не было. Когда процессия переходила от одной церкви к другой и останавливалась при каждом доме с пением Христос воскресе, то стрельба из ружей всякий раз возобновлялась. Наконец все знамена собрались к главному монастырю Савину. Жители города встречали каждый приход стрельбой из пушек и ружей. Монастырь, стоящий посреди лесу, под навесом скал и на берегу моря, усеянного множеством купеческих судов, которые для сего случая нарочно к нему приблизились, представлял прекрасное зрелище. После обедни игумен благословил пасхи, и все разошлись по лесу. Каждое семейство село в кружок, посреди коего на ковре положена была пасха, холодное, жаркое, вино и плоды. Все без исключения переходили от одного кружка к другому, говорили Христос воскресе, целовались, садились, отведывали всего понемногу и шли далее. Солдат наших с трудностью уступали и всякое семейство старалось удержать их за своим столом. Женщины, большей частью старухи, занимаясь угощением, оставались на месте. После обеда начались игры. На высоком дубу, сняв кружком кору, сделали мишень; в другую сторону, на условленном расстоянии, положили связанного петуха. Избранные судьями старики сели по сторонам цели, подали знак, и молодые люди по два вдруг выходили, скоро прикладывались и стреляли один в мишень, другой в петуха. Если пуля попадала в цель, зрители поздравляли молодца громким криком, если же пролетала мимо, то смеялись, а старики принимали от него два гроша пен сверх одного, который всякий стреляющий обязан заплатить. Кто в несколько выстрелов не сделал ни одного промаха, получал небольшое награждение; остальные деньги разделяли бедным и платили за убитых птиц. Искуснейшие стрелки разбивали пулей брошенное на воздух яйцо или яблоко. Свинцовые или деревянные кружки, плоке ими называемые, и шары ( буче ) составляли другие игры. Беганием и стрелянием из пистолета занимались мальчики. Старики, что мне более всего понравилось, нараспев рассказывали славные подвиги своих предков. Истории о королевиче Марке и храбром Юро Кастриотиче с большим вниманием были выслушиваемы. Качели, которые поставили солдаты, очень понравились бокезцам. Целую неделю продолжалось празднество; одни толпы уходили, а другие заступали их место.
Путешествие на горы
По рассмотрении призовой комиссией бумаг и патентов взятых "Венусом" судов, не имея никакого занятия и будучи свободен от должности, предпринял я объехать Катарскую область и Черногорию. Прибыв, во-первых, в Катаро, ездил оттуда в Доброту, Перасто, Ризано, Персано и Теодо и, возвратившись в Кастель-Ново, провел Страстную неделю в монастыре Савино, в посте, молитве и христианском смирении. На третий день Пасхи с семейством Белодиновича вторично отправился в Катаро, и как в сей областной столице не было ни одного трактира, где бы можно ночевать, то пристал я у вдовы протопопа Петровича, который рекомендован был Белодиновичем. Не могут не похвалиться гостеприимством, усердием и доброжелательством сей почтенной старушки. Принадлежа к фамилии Петровичей, она пользуется уважением, имеет состояние и свой дом и за всем тем живет весьма умеренно и уединенно. У ней нет ни слуг, ни служанок; дочь ее Мария, с которой познакомился я еще прежде в доме кастельновского моего знакомца, отправляла все должности и расторопностью своей удивляла меня более, нежели слуги в английских трактирах: она прибирала комнаты, стряпала на кухне, подавала кофе, успевала к обеду как можно лучше нарядиться и, будучи очень пригожа, находила время уделять мне часть своего внимания. Старушка отменно полюбила меня по одному случаю. Она получила письмо от сына из Смирны и с крайним нетерпением ожидала другого утра, когда на один час приходил работник для услуг, дабы послать его за попом для прочтения ей письма. Возвратясь из замка к обеду, хозяйка моя, по обыкновению матерей, выхваляла мне редкие достоинства своего сына и в доказательство, что он очень учен, подала мне его письмо. Я прочел адрес, старушка, сплеснув руками, с радостью спросила, неужели я грамотный? и когда научился читать по-славянски? Я, не противореча в первом, развернув, прочел ей письмо, в котором, кроме нескольких слов, почти ничего не понял. На другой день пригласила она на скромный ужин всех своих знакомых и со слезами на глазах представляла меня каждому, уверяя, что я великий человек и даже знаю грамоте!
Добрая моя хозяйка доставила мне случай побывать в Черной горе. Отец Спиридоний, прихода ее священник, сыскал мне проводника, и я по данным мне наставлениям спешил сделать маленькие приуготовления. Взял с собой фунтов десять пороху, купил кремней, бисеру, стаканов и рюмок синего стекла и несколько кусков сахару положил в карман, дабы сими безделушками дарить в знак памяти тех хозяев, у коих буду ночевать. В продолжение моих сборов митрополит приехал в город, я за долг почел просить его соизволения. Его Высокопреосвященство охотно согласился на мое желание, убеждал иметь снисхождение к обычаям народа, всем сердцем и душой любящего русских (собственные его слова). Приказал одному витязю из своей гвардии, ростом почти в сажень, провожать меня всюду, куда бы я ни пожелал, и. отпуская меня, уверил, что я буду принят с усердием и должным уважением. Первый проводник мой не хотел уступить чести охранять меня митрополитскому; они долго спорили, сердились и не знаю, как успел помирить их отец Спиридоний.
Чтобы казаться более военным, взял я с собой одну шинель, препоясал длинную саблю, которой мог бы отрубить нос в сажени от себя расстоянием, а кортик, вместо кинжала, заткнул за пояс. В четверг Святой недели к вечеру, пешком и с посохом в руках отправился я в путь с одним матросом, весьма смышленым, проворным и на храбрость коего при случае мог совершенно положиться; я говорю сие последнее потому, что черногорцы дорогих гостей своих любят встречать и провожать ружейными выстрелами, так что пули свистят мимо самых ушей. В Скальяри, деревней, лежащей в прекраснейшей долине близ Катаро, дали мне лошака, и мы начали подниматься на гору, которой вершина упиралась в облака. По тропинке, извивающейся улиткой, достигли мы до крепости Тринита (Святая троица) или лучше до четвероугольной башни, стоящей на границе Черногории и защищающей дорогу от Катаро в Будуа. Гора, на которую отсюда нам должно было всходить, стояла еще выше первой, вершина ее терялась в облаках. Солнце заходило, становилось темно; до Цетина, где располагал ночевать, оставалось еще верст 18; дорога шла на такую крутизну и мимо таких ужасов, что я, прилегши на шею лошака, качался над краем бездонной пропасти, голова у меня закружилась, и я просил остановиться в первой деревне. Проводник уверял, что нет никакой опасности и что я непременно должен ночевать у него в Цетине, как вдруг услышали пронзительные дикие крики; со мной бывшие отвечали такими же голосами; невольный страх овладел мной и еще более увеличился, когда догнали мы у ключа, Кроваваце называемого, партию черногорцев, возвращавшихся с торгу из Катаро; они обступили меня, один спрашивал, точно ли я русский? другой, христианин ли я? а третий подозревал, не католик ли я? Однако ж, удовольствовавшись моими ответами и уверениями митрополитского витязя, хотели, чтоб я пересел на их осла, целовали руки мои и полу платья, а между тем тащили меня долой; начался между ними жаркий спор; я боялся, что начнется драка; наконец, посадив матроса на осла, меня оставили на лошаке, и мы спокойно продолжали путь. Около 10 часов провожатые мои сделали несколько выстрелов и вдруг все закричали, потом телохранители мои уведомили меня, что мы скоро остановимся в селении Мирац. Подъезжая к оному, услышали мы смятенные крики, ночь была довольно темна, и я обрадовался, увидев близко несколько зажженных светочей, это была толпа мальчиков с пуками горящей соломы; при въезде в деревню меня стеснили, остановили лошака. Первый, который подошел ко мне, был князь (титло, принадлежащее сельским начальникам), он решительно объявил мне, что я должен ночевать у него.
Мне нечего было тут рассуждать, и я, повинуясь приказанию, пошел за ним. Князь остановил меня пред воротами, вошел в дом, скоро возвратился, взял меня за руку и ввел в избу. Представить должно мое изумление, расположение очень похоже на наши крестьянские светлицы. Меня посадили в угол под образа, возле меня матроса, который беспрестанно вставал с лавки, я насилу уверил его, что здесь он должен делать, что нам прикажут. Вошла молодая женщина (младшая в доме невестка), поставила на пол к ногам моим деревянную чашу воды, с робостью поклонилась, поцеловала у меня полу мундира, у матроса руку, он вскочил и чуть не засмеялся, потом стала на колени, сняла с меня сапоги, посмотрела их с любопытством, сняла чулки, словом, мне и матросу вымыли ноги. После сего князь предложил мне пасху, которая стояла на накрытом столе, и все его семейство христосовалось со мной, равно и с товарищем моим. Подали умыть руки, зажгли свечку пред образами, принесли вареную курицу и копченую баранину, помолились, и один хозяин сел между нами за стол, дети служили, а пришедшие смотрели на нас и говорили между собой. После ужина тотчас положили нас спать в особом чулане, на доски, покрытые ковром. Князь лег возле нас, а сын, с оружием и не раздеваясь, повалился у дверей, и сей час оба захрапели. Я долго не мог заснуть и смотрел на кровлю, сквозь которую свистел ветер. Всякое движение моих хозяев, не знаю почему, приводило меня в страх: я подвинул к себе длинную мою саблю, и хотя в воображении моем не находил причины опасаться, однако ж был готов к обороне; но утомление сомкнуло глаза и я часа три спал очень крепко.
Рано с солнцем громкий голос моего князя разбудил меня. Вопрос его "хорошо ли я отдыхал?" считал я приказанием, почему встал и пошел за ним, располагая немедленно отправиться в дальнейший путь; но я ошибся и скоро удостоверился, что не могу ничем располагать. Несколько старейшин из семейств ожидали уже меня на дворе и, лишь я показался, просили удостоить их посещением, и так я пошел за первым, который подошел ко мне, матрос пошел за другим. Насилу избавили меня от омовения ног, подали яичницу и пшеничный только что испеченный и весьма вкусный хлеб. Представьте мое удивление, я должен был обойти 20 дворов и везде непременно есть или, по крайней мере, всего отведать. При входе и выходе из дому я должен был перецеловать все семейство, а если я дарил ребенка кусочком сахара, то все целовали меня. Наконец, перецеловав по нескольку раз всю деревню, мне подвели лошака, посадили, пожелали доброго пути и начали стрелять; матрос мой написал так, что его принуждены были положить поперек на спину осла. Я позабыл сказать, что, когда переходил из дому в дом, меня сдавали с рук на руки, точно так как бы какую вещь, и напоминали хранить меня, как зеницу ока!
Дорога до Цетина шла мимо ужасных пропастей и глубоких оврагов, кое-где видны были виноградники, маленькие сады и площадки хлеба, уже с четверть вышиной, справа и слева были Коложун и Ловчин - высочайшая из гор, коих кремнистая цепь с висящими скалами на каждом шагу представляли трудные дефилеи и, так сказать непреодолимые твердыни вольности черногорцев. В монастырь Цетино, местопребывание митрополита, прибыл я в полдень и остановился в доме первого моего провожатого. Несмотря на убедительное приглашение монахов, я не прежде мог посетить их, как начали звонить к вечерне. Цетино лежит в глубоком долу, покрытом зеленью и садами. Монастырь, окруженный зубчатыми стенами с башнями, и пятиглавая церковь напомнили мне окрестности Москвы; я забыл, что нахожусь так далеко от оной. Тут показывали мне грамоты императоров наших от Петра и подарки, состоящие в богатых ризах, сосудах, образ Божьей Матери, принесенный в дар Екатериной Великой, обложен жемчугом и бриллиантами дорогой цены.
Не стану входить в подробности гостеприимства черногорцев; оно должно удивить и русского, но скажу, что наиболее сделало на меня впечатление. Я видел Спарту, видел в полном смысле слова республику, отечество равенства и истинной свободы, где обычаи заменяют закон, мужество стоит на страже вольности, несправедливость удерживается мечом мщения, удивляется возвышенности духа, горделивости и смелости того народа, которого имя наводит страх всем их соседям. Образ же их жизни, неиспорченность нравов и отчуждение всякой роскоши, истинно достойны всякой похвалы. Три дни, проведенные мною между ними, я, так сказать, перенесен был в новый мир и познакомился с предками моими IX и X столетия, видел пред собой простоту патриаршеских времен, беседовал с Ильей Муромцем, Добрыней и другими богатырями нашей древности. Дикость характера, жестокость против неприятелей побуждает их весть беспрерывную войну против всех соседей, ибо, довольствуясь своими произведениями и не имея в них надобности, находят для себя оную полезным упражнением. Сей обычай, проистекающий от необразованности, перевешивается чистотой нравов, повиновением к родителям и семейственным счастьем. Собрав подробные сведения о Черногории и Катарской области, я постараюсь с точностью изобразить свойства народа, по происхождению и вере столь к нам близкого, а по преданности, любви и усердию к России тем более достойного внимания моих соотечественников, что страна сия еще ни одним путешественником не была описана.
Вместо того чтобы ночевать в Станевичах, меня отпустили из Цетине на другой день после обеда, гораздо уже за полдень. Боясь темной ночи, остановился ночевать, не доезжая первого монастыря, в Белоши, большом селении, и уже на пятый день, проехав не более 70 верст, чрез Станевич, Будуа, возвратился в Порто Розе, а оттуда в Кастель-Ново, где стояла моя требака. Таким образом объехал я Катарскую область и в продолжение времени собрал достаточные сведения для вернейшего ее описания; за всем тем, оные были бы несовершенны и поверхностны, если бы не старался я собственные мои суждения поверить с показаниями многих знающих особ; наиболее же обязан К. В. Р...у, который доставил мне самое подробное описание одного австрийского инженера, сочинившего и карту {Смотри в конце книги.}. Но как сей офицер, увлекаясь духом католицизма, представил характер народа совершенно в искаженном виде, то я заимствовал от него только статистическое и частью историческое описание.