Стромилов ведет регулярную связь с Жуковым. Штурман алексеевского самолета информирует о плохой погоде; как только она улучшится, они вылетят к нам. Днем ветер стих, в облаках появились разрывы, потеплело (минус 8 градусов). Алексеев сообщил, что готовится лететь, мы настороженно ждали. Механики разметили флажками аэродром, Орлов и Бассейн выложили из спальных мешков посадочное «Т». В четыре часа дня все увидели летящий самолет. Он шел значительно правее нас, затем, услышав радиоокрик, повернул. Вот корабль уже над лагерем. Осторожный Алексеев сделал несколько кругов, внимательно осматривая аэродром, и только после этого зашел на посадку. Сел отлично. Мы обняли товарищей. Сейчас в советском лагере на Северном полюсе уже двадцать девять человек. Население растет необычными темпами. За два дня — прирост около ста тридцати процентов! Наскоро расцеловавшись с друзьями, Жуков надел лыжи и обошел льдину. Вернувшись, он удовлетворенно заметил:
— Наша льдина лучше вашей, ровнее. — И вежливо добавил: — зато ваша прочнее.
Летели они до нас всего 23 минуты. Пробыли на своей льдине 33 часа. Специальный корреспондент «Известий» Э. Виленский так описывал 33 часа, проведенные на льдине, где впервые сел самолет Алексеева:
«…Когда мы вышли из самолета, нами овладело странное чувство. Мы находились на Северном полюсе. Но мы были несколько разочарованы. Льдина ничем не выдавала своего почетного географического положения. Это была обычная льдина, довольно большая, покрытая таким крепким снегом, что лыжи почти не оставили на нем следов. И тишина, абсолютная тишина. Воздух был спокоен. Ни птичий крик, ни шум шагов, ни человеческий говор, ни даже движение льда не нарушали этого, какого-то совершенно удивительного безмолвия. После семичасового рева винтов особенно остро воспринималась эта тишина. Механик Володя Гинкин открыл люк и стал выбрасывать чехлы. Другой механик, Ваня Шмандин, принимал их внизу. Первый механик, Константин Николаевич Сугробов, полез за инструментами. Жуков стал производить астрономические определения. И сразу стало шумно. Исчезло минутное романтическое очарование. Началась работа. Алексеева у самолета не оказалось. Этот, обычно спокойный и всегда размышляющий человек не стал тратить времени даром. Его стройная фигура темнела почти у самой торосистой гряды, окружавшей льдину со всех сторон. Он долго ходил вокруг, считал шаги, осматривался и, возвратившись, сообщил:
— Льдина хорошая. Может быть, взлетим без дополнительных работ.
И мы расположились на льдине Северного полюса. Мы зажили на нашей льдине так же, как жили на станции Маточкин Шар или на острове Рудольфа. Зачехлили моторы. Зажгли примус и натопили снега. Умылись и почистили зубы. Сделали записи в дневниках. Прошло три часа. Настал второй срок для астрономических наблюдений. Жуков, как всегда, сделал их точно, внимательно и объявил:
— Мы в девяти милях от полюса. Лететь до лагеря не более получаса.
Алексеев ничего не ответил. Жуков стал вызывать лагерь. Он сообщил Шевелеву наши координаты. Но лететь было нельзя. Погода испортилась. Сугробов мрачно возился возле лыжи.
— Что с вами, Константин Николаевич?
— Куда это годится, — быстро, словно спеша излить накопившийся в нем гнев, ответил Сугробов, — куда это годится, что мы сели в девяти — подумайте! — в целых девяти милях от полюса. Как будто нельзя было сесть точка в точку?