Как будто все! Уже Водопьянов, высунувшись из люка пилотской рубки, размахивает руками, нетерпеливо созывая экипаж. Уже вертятся винты других самолетов. Уже сказаны все слова.
Шмидт, подняв прощально руку, подошел к Кренкелю.
— Эрнст Теодорович, — сказал он, — вот рапорт правительству и Сталину. Передайте его, когда мы улетим.
Они еще раз обнялись, Шмидт ушел в самолет. Водопьянов дал газ, мы все бросились к хвосту машины, раскачивали ее, моторы ревели, аэроплан, дрожа, тронулся с места и медленно вырулил на старт. Короткий разбег — и Водопьянов в воздухе. Зимовщики стояли с обнаженными головами и долго смотрели вслед поднимающемуся самолету. Затем молниеносно взмыл в воздух Мазурук. На старт вырулили машины Молокова и Алексеева. На льдине осталось семь человек: четыре зимовщика, инженер Гутовский, кинооператор Трояновский, снимавший последние кадры прощания, и я.
— Скорее, скорее! — показывал нам Молоков.
Мы снова обнялись с друзьями.
— Эх, улетаете, — промолвил Папанин, — ведь жалко!
Мы бежали к самолету и слышали, как остающиеся кричали нам хором:
— Привет материку! Привет Москве!
С воздуха был виден покинутый нами, родной всем и ставший каким-то сиротливым лагерь, бегущий по полю самолет Алексеева и четыре маленькие фигурки, машущие руками.