Смѣхъ пугаетъ ее самое.
-- Ужъ не схожу ли я съ ума?-- спрашиваетъ Белинда себя.
Она бросается къ окну и открываетъ его. Она задыхается даже въ этой ледяной атмосферѣ. Ураганъ стихъ въ настоящую минуту. Все кругомъ покрыто снѣгомъ и озарено блѣдной луной. Она съ дрожью отстраняется отъ рѣзкаго уличнаго воздуха, остраго какъ бритва, и закрываетъ окно, садится къ столу, беретъ письмо и снова медленно читаетъ отъ перваго слова до послѣдняго. Глаза ея сухи, и слезъ не видно на щекахъ. Говорятъ, что гроза менѣе опасна, когда начинается дождь, и худшее въ человѣческомъ горѣ изжито, когда появляются слезы. Но горе Белинды далеко еще отъ этого спасительнаго періода. Чего бы она не дала за нѣсколько слезинокъ или за обморокъ, который бы хоть на время избавилъ ее отъ острой, внутренней боли! И въ томъ и въ другомъ утѣшеніи ей отказано! Если бы онъ написалъ свое письмо только однимъ днемъ раньше! если бы она послушалась страстной мольбы Сары отложить свадьбу только на одинъ мѣсяцъ! Если бы, если бы! Мало ли сколько такихъ если бы, которые могли бы открыть для нея рай.
-- Я сама выбрала свою долю!-- горько повторяетъ она, снова чувствуя страшное желаніе громко расхохотаться надъ мрачной ироніей этихъ словъ. Доля, выбранная ею, заставляетъ ее сидѣть теперь одинокой въ этомъ сыромъ и холодномъ погребѣ, съ раскаленной стрѣлой въ сердцѣ, и не смѣть даже громко застонать, чтобы не быть услышанной внизу,-- тогда какъ могло бы быть...
Но она не смѣетъ вызывать въ воображеніи противуположной картины. Она чувствуетъ, что это прямой путь къ умопомѣшательству. Глаза ея диво блуждаютъ по открытому письму, и какъ на зло, останавливаются на самыхъ нѣжныхъ фразахъ.
-- "Я обезумѣлъ отъ радости!" "Удивительно ли послѣ этого, что я не въ состояніи писать толково?"
Пока она глядитъ на эти слова, написанныя съ такой чистой, радостной вѣрой, но которыя теперь кажутся ей горькой и жестокой насмѣшкой,-- судорожное, сухое рыданіе потрясаетъ ее всю съ головы до ногъ. Жалость, которую она до сихъ поръ чувствовала только къ самой себѣ, обращается теперь и на него. " Обезумѣлъ отъ радости", а до какихъ поръ? До тѣхъ, пока не возьметъ въ руки газеты и не прочтетъ въ ней, что десятаго января Джемсъ Фортъ профессоръ этрусскихъ древностей въ оксфордскомъ университетѣ обвѣнчался въ такой-то церкви, въ такой-то улицѣ, съ Белиндой, старшей дочерью покойнаго Джона Чорчиля, сквайра, изъ Чорчиль-Парка въ Ломширѣ.-- "Онъ не повѣритъ этому! Онъ подумаетъ, что кто-нибудь въ шутку напечаталъ это. Онъ никому не повѣритъ, кромѣ ея самой. А въ какихъ словахъ сообщитъ она ему это?" Снова рыданіе потрясаетъ ее; но она подавляетъ его, и нѣсколько секундъ сидитъ неподвижно, задумавшись. Затѣмъ, очевидно, ей приходитъ въ голову какая-то мысль, потому что она встаетъ и, взявъ въ руки свѣчу, смотрится въ зеркало. Съ минуту она разглядываетъ свое лицо. Слава Богу! лицо ея не обезображено слезами; а единственный человѣкъ, имѣющій право наблюдать за ней, не настолько прозорливъ, чтобы услѣдить за измѣненіемъ выраженія на ея лицѣ.
Она, повидимому, довольна результатомъ своего осмотра, потому что идетъ къ двери, отпираетъ ее и, забывъ притворить, спускается внизъ по лѣстницѣ и входитъ въ гостиную.
М-ръ Фортъ сидитъ все въ той же позѣ, въ какой она его оставила, съ тою только разницей, что дочитавъ свои письма, онъ получилъ возможность завернуться вмѣстѣ съ руками въ свои одежды. Только лицо его, сморщенное и еще сильнѣе постарѣвшее отъ холода и раздраженія, остается наружи.
-- Гдѣ вы были?-- что вы дѣлали все это время?-- сердито спрашиваетъ онъ.