Одну страшную минуту ей кажется, что вѣтеръ низвергнетъ ее съ утесовъ въ мрачную бездну, изъ которой, сквозь завыванія бури, доносится до нея ропотъ разъяренныхъ волнъ. Въ эту краткую, но страшную минуту, она убѣждается, что жизнь, которая представлялась ей постылой, все еще для нея дорога.
Со страшнымъ усиліемъ она поднимается на ноги. Ослѣпленная снѣгомъ, оглушенная вѣтромъ, сквозь мятель и вьюгу, съ трудомъ добирается она до дому, и наконецъ, все-таки попадаетъ подъ его сохранный кровъ.
Служанка сначала не узнаетъ ее, до того она занесена снѣгомъ, но Белинда не обращаетъ вниманія на ея удивленныя восклицанія. Быть можетъ, она настолько оглушена бурей, что даже и не слышитъ ихъ.
Въ полу-безсознательномъ состояніи поднимается она по лѣстницѣ въ спальную. Газъ все такъ же ярко горитъ въ ней, какъ и въ тотъ моментъ, какъ она уходила изъ нея; служанка, наконецъ, растопила каминъ.
Ее приводитъ въ чувство голосъ, кричащій съ низу:
-- Белинда! Белинда!
Это мужъ зоветъ ее. Пусть зоветъ!
Голосъ кричитъ громче и настоятельнѣе:
-- Белинда! Белинда!
Но вѣдь это голосъ человѣка, который всю жизнь будетъ звать ее Белиндой, и развѣ не сама она дала ему право звать ее Белиндой, приказывать Белиндѣ, бранитъ Белинду и... хуже всего... ласкать Белинду? къ чему же безсмысленно, безцѣльно возмущаться? Она поспѣшно отряхаетъ снѣгъ съ платья, перемѣняетъ мокрые башмаки, приглаживаетъ сырые волосы, и приличная и степенная, сходятъ внизъ,-- приличная и степенная по внѣшности, для тѣхъ, кто не видитъ ея внутренняго волненія и безумнаго блеска въ глазахъ.