-- Вы можете затворить дверь,-- отвѣчаетъ онъ съ ироніей,-- вещь, которой съ самого начала моего знакомства съ вами я не могъ добиться отъ васъ; а такъ какъ мнѣ пора ложиться спалъ, то я попрошу васъ затворить ее снаружи!..
VI.
И вотъ теперь приходится переживать ночь. Съ какимъ страхомъ слѣдила она за наступающими сумерками и ждала ночи; во никакое ожиданіе не сравнится съ тѣмъ, что приходится переживать въ дѣйствительности во время этихъ тяжкихъ, нескончаемыхъ часовъ, сражаясь съ страшными батальонами мыслей и угрызеній совѣсти, преслѣдующими даже и во снѣ. Но сегодня она и не пытается ложиться спать. Не раздѣваясь, просиживаетъ она цѣлую ночь и пишетъ, пишетъ одно за другимъ прощальныя письма къ тому, кто, отдѣленный отъ нея тонкой перегородкой, кашляетъ и ворочается въ безпокойномъ и некрѣпкомъ стариковскомъ снѣ. Сколько такихъ писемъ написала она. По крайней мѣрѣ дюжину. Но не успѣетъ она написать одно, какъ тутъ же разрываетъ. Какъ просить прощенія въ томъ, чего нельзя простить? Какъ заявлять о своемъ раскаяніи въ грѣхѣ, когда дѣйствія доказываютъ, что она въ немъ не раскаялась? къ чему оскорблять его такимъ образомъ? Наступаетъ разсвѣтъ и она пишетъ наконецъ всего три строчки, которыя, не перечитывая, чтобы и ихъ не разорвать, кладетъ въ конвертъ и запечатываетъ. Въ нихъ нѣтъ ни мольбы о прощеніи, ни раскаянія.
"Я уѣзжаю отъ васъ навсегда. Я считаю, что была для васъ самой дурной женой, хуже которой вы и сами не можете считать меня.
Белинда".
Проработать всю ночь ради такого результата! Она идетъ къ окну вся окоченѣлая и одеревенѣлая. Жребій брошенъ, теперь уже нѣтъ возврата! Теперь надо примириться съ своей судьбой, какова бы она ни была! Она отходить отъ окна и случайно взглядываетъ въ зеркало. Что за лицо! Какіе темные круги подъ глазами! Какія бѣлыя, пересохшія губы! Но хуже всего выраженіе! Да! въ этомъ выраженіи есть что-то новое и невыразимое! У ней уже явился тотъ жалобный и вмѣстѣ съ тѣмъ вызывающій взглядъ, какой бываетъ у всѣхъ такихъ женщинъ. Ну, чтожъ дѣлать! и съ этимъ надо примириться.
Терять время больше не приходится. Она неслышно ходитъ по комнатѣ и собирается въ путь. Она снимаетъ свое обручальное кольцо и. завернувъ его вмѣстѣ съ немногими, жалкими драгоцѣнностями, подаренными ей мужемъ, кладетъ возлѣ письма. Потомъ взбудораживаетъ постель, чтобы было похоже, что она спала на ней, чего достигнуть не такъ легко, какъ кажется. Трудно придать постели, на которую никто не ложился, какъ разъ тотъ самый видъ, какой ей придаетъ спящій человѣкъ. Послѣ того она раздѣвается. Когда ей приносятъ теплую воду, она одѣвается заново и, положивъ письмо и пакетъ съ вещами на видномъ мѣстѣ, на комодѣ, который служить ей вмѣстѣ съ тѣмъ и туалетомъ, спускается внизъ.
Она приказала привести ей извощика. Эта издержка не падетъ на счетъ профессора. Она вернетъ ему деньги съ первой же почтой. Да! но чьи это будутъ деньги? Жаркая краска заливаетъ ея лицо и она закрываетъ руками свое жалкое лицо.
Три минуты истекло сверхъ назначеннаго срока, а извощика еще нѣтъ. Быть можетъ, ея приказанія не поняли и извощикъ совсѣмъ не пріѣдетъ! Но не успѣла эта жалкая надежда -- которую врядъ ли даже можно назвать надеждой -- зародиться въ ея сердцѣ, какъ она тотчасъ же пропадаетъ. Открытый кабріолетъ быстро катитъ къ подъѣзду. Но, можетъ быть, это не ея кабріолетъ! Вѣдь и другіе могли также заказать извощика. Быть можетъ, этотъ экипажъ предназначается для кого-нибудь другого. Но и это самообольщеніе разсѣевается.
-- Экипажъ готовъ, сударыня,-- говоритъ слуга, подходя къ ней.