Когда она подняла голову, Бернетъ стоялъ возлѣ нея.
-- Неужели вы ничего не можете сдѣлать?-- почти гнѣвно спрашиваетъ она.
-- Ничего.
-- Вы совершенно безсильны?
-- Совершенно.
-- Чтожъ толку въ вашемъ искусствѣ? О, это жестоко! если оно такъ ужасно теперь, чтоже бываетъ, когда любишь человѣка? Вы знаете все,-- это ваше ремесло, чѣмъ это кончится?
-- Скоро все кончится,-- отвѣчаетъ онъ.
-- Неужели въ цѣломъ мірѣ нѣтъ человѣка, который любилъ бы его? О, какъ бы я была благодарна, еслибъ хоть собака о немъ пожалѣла!
Она почти съ мольбой заглядываетъ въ серьезные глава своего собесѣдника, надѣясь,-- онъ скажетъ, что огорченъ. Скажи онъ это, она вѣроятно назвала бы его лицемѣромъ, но ей досадно на его молчаніе.
Собравшись съ духомъ, она возвращается въ комнату больного, гдѣ и проводитъ всю ночь съ сидѣлкой и докторомъ. На разсвѣтѣ слышится слабый шепотъ: