Наступаетъ первое февраля, день теплый, говорящій о близости весны; но въ комнатѣ больного стоитъ душный, спертый воздухъ. Джильяна провела почти сутки на ногахъ, отцу все хуже и хуже. Настаетъ вечеръ, уже восемь часовъ, дѣвушка просто падаетъ отъ усталости и, выбравъ минуту, когда больной задремалъ, она пробралась къ себѣ въ комнату, сняла платье, накинула пейуаръ и бросилась на постель, разсчитывая проснуться черезъ полчаса.
Среди ночи ее будитъ стукъ въ дверь, она вскакиваетъ, отворяетъ, передъ нею стоитъ Бернетъ съ лицомъ, еще болѣе серьёзнымъ, чѣмъ обыкновенно.
-- Идемъ,-- говоритъ онъ.
-- Ему хуже?
-- Да.
-- Это -- это конецъ?
-- Да.
Она молча слѣдуетъ за нимъ. Всѣ три окна спальной -- настежъ, у кровати сюитъ сидѣлка и машетъ большимъ вѣеромъ, и всего этого воздуха недостаточно для бѣдныхъ, надрывающихся легкихъ. Умирающій почти сидитъ на постели, поддерживаемый со всѣхъ сторонъ подушками; взглядъ сознательный, пересохшія губы раскрыты. Джильяна стоитъ у него въ ногахъ я смотрятъ на него широко раскрытыми, блестящими глазами. Отъ времени до времени она глубоко вздыхаетъ, какъ бы воображая, что это ему поможетъ. Она сама не сознаетъ, что крупныя слезы текутъ по ея щекамъ. Каково же ея изумленіе, когда она слышитъ голосъ отца.
-- Пожалуйста... не плачь,-- говоритъ онъ,-- никто... никогда отъ меня... ничего... не добился... слезами. Улыбки, милая моя, улыбки...
Въ почти угасшемъ голосѣ слышится тонъ стараго фата. Она не въ силахъ этого вынести. Ей кажется, что сердце ея готово разорваться, она выбѣгаетъ изъ комнаты, садится на верхней ступенькѣ лѣстницы, закрываетъ лицо руками и рыдаетъ.