-- Возможно ли?-- говоритъ она, глубоко обиженнымъ тономъ,-- неужели и вы за нее и противъ меня?
-- Дѣло не въ томъ!-- восклицаетъ онъ нетерпѣливо, раздосадованный ея чисто-женской нелогичностью.-- Насколько я помню, а иногда не видалъ ее до сегодняшняго дня, и не имѣю особаго желанія когда-нибудь видѣть. Это вопросъ отвлеченной справедливости. Если я вижу васъ готовой, благодаря ложному понятію о долгѣ, перессорить цѣлую семью, мнѣ кажется, что лучшая услуга, какую я могу оказать вамъ, это -- разочаровать васъ.
Въ первую минуту ясно, что гнѣвное возраженіе было готово сорваться съ ея дрожащихъ губъ, но ей удается подавить его и она говорить почти смиренно:
-- Вы, вѣроятно, правы. Не въ первый разъ, благодаря намъ, спадаетъ съ главъ моихъ повязка. Но если во мнѣ здѣсь не нуждаются, что вы посовѣтуете мнѣ дѣлать, куда дѣваться?
Она смотритъ на него такими печальными глазами, вся ея поза выражаетъ такую покорность, что самообладаніе суроваго ментора едва не измѣняетъ ему.
-- Знаю,-- продолжаетъ она,-- что не имѣю никакого права надоѣдать вамъ своими дѣлами, но, вѣроятно, это сила привычки. Я привыкла просить вашихъ совѣтовъ и указаній.
-- Я готовъ былъ бы помочь вамъ, но не могу принять на себя отвѣтственности въ такомъ серьёзномъ дѣлѣ. Да у женщины въ вашихъ условіяхъ никогда не будетъ недостатка въ совѣтникъ, а еслибъ и былъ, я считаю васъ способной жить самостоятельной жизнью.
-- Вы думаете?
-- Не думаю, а увѣренъ.
Молчаніе. Джильяна нарушаетъ его.