Эсѳирь, по возвращеніи домой, узнаетъ отъ встрѣтившаго ее Брандона о смерти брата. Въ первую минуту она ничего не чувствуетъ, кромѣ изумленія.
Она входитъ въ комнату, гдѣ стоитъ тѣло.
-- Неужели это Джэкъ? Неужели онъ лежитъ такъ тихо, неподвижно въ яркій полдень? Джэкъ, которому пребываніе въ четырехъ стѣнахъ всегда бывало въ тягость, который вставалъ съ пѣтухами, не обращалъ ни малѣйшаго вниманія ни на нажую погоду, съ наслажденіемъ вдыхалъ въ себя рѣзкій горный воздухъ? Она подходитъ къ постели, откидываетъ простыню съ лица, и сомнѣніе замѣняется въ душѣ ея ужасомъ. Лжецы всѣ тѣ, кто утверждаетъ, что смерть и сонъ -- родные братья; что общаго между легкой дремотой, нарушаемой всякимъ ничтожнымъ звукомъ, жужжаніемъ комара или громкимъ окликомъ, и этимъ глубокимъ покоемъ, котораго не нарушить ни грохоту пушекъ, ни землятресенію, ни громовому удару.
Она смотритъ на него въ упоръ, и изумленіе, смѣшанное со страхомъ, отражается въ ея расширенныхъ глазахъ.
Неужели это онъ? Ея дорогой мальчикъ, такъ весело напѣвавшій пѣсенки, курившій у окна въ кабинетѣ, причемъ ея голова покоилась на его плечѣ, волновавшійся при мысли о неурожаѣ, смѣявшійся такимъ искреннимъ смѣхомъ? Неужели это онъ -- эта блѣдная, страшная, прекрасная статуя? Ни одинъ царь въ коронѣ не можетъ быть величавѣе его,-- лежащаго на узкой постелѣ, въ бѣдной комнатѣ, съ ясной и суровой улыбкой на торжественномъ измѣнившемся лицѣ, той улыбкой, которую можно видѣть лишь на мертвыхъ лицахъ, и которая какъ-бы говоритъ: я побѣдилъ, я знаю!
Любовь Эсѳири къ живому Джэку велика, эта блѣдная, распростертая фигура прекрасна и величава до крайности, но связать эти два понятія она не можетъ. Что между ними общаго? Сознаеть ли она по крайней мѣрѣ, что если эта фигура не ея братъ, то и его она не найдетъ на поверхности земной, съ какими бы горькими слезами ни стала искать его. Одну минуту она это сознаетъ, въ душу ея врывается свѣтъ, она падаетъ на колѣни у постели, изъ сердца ея вырывается вопль:
-- Господи! Господи! возврати мнѣ его, или пусти меня къ нему!-- Она разражается слезами, не будь этихъ слезъ, она, можетъ быть, умерла бы; впрочемъ, нѣтъ, горе -- наша стихія, почему же оно убьетъ насъ скорѣй, чѣмъ вода убьетъ рыбу, или воздухъ птицу?
Что можетъ быть прекраснѣе этихъ глубокихъ мыслей, вылившихся въ столь простую форму?
Въ заключеніе замѣтимъ, что именно на страницахъ этого романа слѣдуетъ искать художественно-яркихъ портретовъ англійскихъ ханжей; мать и сестры Роберта Брандона -- великолѣпные образцы этого типа: все въ нихъ, начиная съ скромнаго туалета, и кончая холоднымъ обѣдомъ по воскреснымъ днямъ (въ воскресенье грѣшно готовить кушанье), говоритъ о безконечномъ лицемѣріи. Съ безпощадныхъ юморомъ относится къ нимъ миссъ Броутонъ. За подробностями отсылаемъ читателей къ самому роману, нашъ же очеркъ и такъ слишкомъ затянулся.
Послѣдній романъ Броутонъ: "Nancy", вышедшій года два тому назадъ, можетъ быть охарактеризованъ въ нѣсколькихъ словахъ. Это исторія молоденькой женщины, вышедшей замужъ за школьнаго товарища своего отца, человѣка, который старѣе ее тридцатью годами, женщины, ничего не питавшей къ нему, кромѣ дружескаго чувства и искренно-глубоко полюбившей его впослѣдствіи.